Пробор

Лоррейн Хаас красила корни раз в пять недель, и Тессе не нужно было открывать её карточку, чтобы это знать: она вела стальным хвостиком расчёски по темени, раскладывала волосы на две стороны, и у кожи открывалась седая полоса ровно в три зарубки. Зарубки она нарезала на ручке надфилем в первую зиму в этом салоне, через каждые пять миллиметров, и с тех пор одна зарубка означала у неё примерно двенадцать дней.

Тесса показала расчёску в зеркало и сказала: «Пять недель, день в день».

Лоррейн засмеялась и сказала, что её врач в Сиэтле по рентгену угадывает возраст хуже. Завтра в Сентенниал-холле был бал, а в воскресенье она девятнадцатый год подряд поднималась на Касл-Хилл женой русского офицера, в платье, которое сшила по выкройке из журнала для реконструкторов ещё при первом муже. Кто в этом году будет американским комиссаром, никто пока не знал, говорили про какого-то лейтенанта с авиабазы Береговой охраны. Внуки из Анкориджа опять не приедут, у старшего турнир по хоккею. Пока краска сидела, Лоррейн рассказала, что в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом здешние легли спать в пятницу и проснулись тоже в пятницу, только на одиннадцать дней позже. У русских был свой календарь, у американцев свой, и ей за эти одиннадцать дней до сих пор никто не доплатил пенсию.

Колокольчик над дверью звякнул, когда Лоррейн уже прошла под окном со своим клетчатым зонтом и дверь за ней давно закрылась. Тесса посмотрела на него, подумала про пружину и дописала на обороте старой карточки, где у неё копился список для хозяйственного, «колокольчик» под «фольгой» и «перчатками M».

В то утро она, как каждое утро, взяла у окна пинцет и наклонила голову к свету, чтобы выщипать седые волоски на левом виске, которые появились у неё к тридцати годам и с тех пор приходили по два-три в неделю. Висок был тёмный и ровный третью неделю подряд. Она ещё немного постояла с пинцетом в руке, потом убрала его в стакан с расчёсками и спустилась в салон, напевая что-то из рекламы.

Вечером она слушала из тёмной кухни, как с Джапонски уходит самолёт на Сиэтл. Гул поднимался за мостом и долго стихал над проливом, и всё это время она стояла у окна, не включая свет. В тот октябрь, когда ей было двадцать два, у неё было место в салоне на Капитол-Хилл и посадочный талон в телефоне. Она переехала мост О'Коннелла, поставила машину на парковке у аэропорта, мотор глушить не стала и сидела так, пока самолёт выруливал и уходил вверх, потом развернулась и всем сказала, что у матери случился приступ. Мать теперь живёт в Аризоне, до сих пор помнит тот приступ, которого у неё не было, и иногда спрашивает по телефону, на какой год Тесса опять отложила Сиэтл.

Свою карточку Тесса вела так же, как клиентские: «Т. Линдквист, 5N, 20 vol, 25 мин», и ниже столбик дат через каждые четыре недели. Последним стояло десятое сентября. В четверг восьмого у неё не дошли руки, в понедельник тоже, и она решила отложить это на после праздника. Теперь она перечитала дату два раза, вспомнила обычный четверг, дождь, клиентку с химией в десять утра, потом взяла ручное зеркало, села под лампу и развела волосы хвостиком. Граница краски лежала у самой кожи, тёмная и ровная, такая, какой она её оставила пять недель назад. Тесса решила, что записала не ту дату, что краска въелась в кожу, что она устала, и легла в десять.

В субботу утром она купила в хозяйственном новый колокольчик, латунный, на кованом завитке, и прикрутила его отвёрткой Шоны, стоя на табуретке. Шона подала ей шуруп и спросила, не повесит ли она заодно на дверь подкову. Новый колокольчик опаздывал так же, как старый.

Шона Джордж снимала у неё второе кресло четвёртый год и брала в основном мужчин: рыбаков, ребят с авиабазы, школьников перед выпускным. В субботу у неё с утра сидел вертолётчик с затылком, обросшим за три недели ровно настолько, насколько он должен был обрасти. Потом пришёл Брент, медбрат из Бойсе, который приехал в сентябре по контракту на тринадцать недель в больницу на Джапонски и стригся у Тессы второй раз. Она подняла ему волосы на затылке и остановилась. Линия по шее была чистая и резкая, какой она её сделала четыре недели назад, и под пальцами не нашлось ни щетинки.

Она сказала ему: «У тебя то же, что у меня», и услышала, что голос у неё сел. Секунду она всерьёз думала, что это заразно и ходит по городу вместе с осенними простудами, потом засмеялась. Брент пожал плечами, сказал, что, значит, она хорошо стрижёт, и оставил на чай десятку.

Остальную субботу она проверяла всех, кто садился в кресло, и у всех росло как положено, по полдюйма в месяц, у молодых быстрее, у пожилых медленнее. Потом она поймала себя на том, что не подпиливала ногти с сентября, и долго держала ножницы на весу, разглядывая свои пальцы.

Под вечер Шона сказала ей: «Ты сегодня отвечаешь, как дядя с сейнера по спутниковому».

Она подметала у своего кресла и говорила больше о своём. Сын хочет в университет в Фэрбенкс, анкету на федеральную помощь надо отправить до весны, половина вопросов в ней написана для людей с бухгалтером, а к школьному консультанту Шона третью неделю собирается и всё никак не дойдёт. На холм она завтра идти не собиралась: завтра она у тёток, и вообще это праздник для приезжих и для Лоррейн. Потом, выдувая волосы из машинки, она сказала: «Каждый год одно и то же. Одни продают, другие покупают, и у наших никто ни разу не спросил», и тем же голосом спросила, думала ли Тесса насчёт аренды. Если Тесса когда-нибудь всё-таки уедет, она бы взяла помещение целиком, с креслами и с колокольчиком.

Тесса видела, как Шона ждёт ответа, опершись на щётку, и ответила, когда та уже отвернулась. Вечером она закрыла дверь на ключ, подождала колокольчика и ещё долго сидела в своём кресле перед зеркалом. У вертолётчиков, у пожилых клиенток и у мальчишек перед выпускным волосы росли, как росли всегда, и остановились они только у неё и ещё у медбрата из Айдахо, про которого она старалась больше не думать. Седины на виске так и не появилось, и Тесса, прежде чем выключить свет, ещё раз повернулась к зеркалу левой стороной.

В воскресенье она открылась в половине седьмого. Участницы реконструкции приходили по одной, с мокрыми зонтами и платьями в чехлах, и Тесса делала им шестидесятые годы позапрошлого века: прямой пробор от лба до макушки, гладкие пряди, уложенные на уши, узел на затылке в сетке и шпильки, много шпилек. Самая молодая, учительница из начальной школы, спросила, нельзя ли оставить чёлку, и Тесса сказала, что чёлки пошли лет через десять после шестьдесят седьмого. Лоррейн пришла уже в платье, от него пахло нафталином и сундуком, в котором оно пролежало с прошлого октября. Около полудня она забежала ещё раз и поставила на стойку целый ревеневый пирог с распродажи в лютеранской церкви, хотя знала, что Тесса ревень не ест.

С десяти утра на Линкольн-стрит запретили парковаться, поставили оранжевые конусы, и улица за окном стала широкой и пустой, а в полвторого по ней пошёл парад. Тесса стояла в дверях с остывшим кофе и смотрела, как идут школьный оркестр, ветераны, старые машины с флажками на антеннах и волынщики из Сиэтла в килтах, как с платформ кидают детям конфеты. Большой барабан шёл в пяти метрах от неё. Она видела, как колотушка ударяет в кожу, и слышала удар, когда барабанщик успевал сделать ещё два шага. Над крышами низко прошёл оранжевый вертолёт Береговой охраны, и его стрёкот догнал её, когда сам вертолёт был уже над мостом. Тесса сказала себе про скорость звука, хотя пять метров звук проходит быстрее, чем она моргает.

На вершину она поднималась вместе со всеми, по пандусу, мимо табличек, которые никто не читает, и Лоррейн держала её под руку холодной ладонью, свободной рукой подбирая подол. Наверху дул ветер с пролива, на парапете стояли старые пушки, толпа сбилась плотно, в дождевиках, с детьми на плечах. Лейтенант в чужом сюртуке читал что-то с листа, придерживая его от ветра обеими руками. Русский флаг пошёл вниз и на полпути зацепился, толпа засмеялась, а Лоррейн шепнула ей на ухо, что в тот раз было так же и матросу пришлось лезть на флагшток. Флаг отцепили, он сполз, вверх пошёл американский. Тесса достала телефон посмотреть, успевает ли к четырём, когда к ней обещала зайти учительница распустить узел, и на экране было пятнадцать тридцать. Ряд солдат в синих мундирах поднял мушкеты. Тесса успела заметить, что у крайнего, совсем мальчишки, дрожат локти.

Весь холм вздрогнул разом. Плечи, шляпы, капюшоны, у женщины впереди кофе плеснул из стаканчика на перчатку, с перил снялись чайки, и над головами пополз вбок белый дым. Тесса слышала только, как трётся о флагшток верёвка.

Оркестр поднял трубы, и все вокруг запели. Она видела открытые рты, видела, как Лоррейн поёт, приложив руку к груди, с мокрыми от ветра глазами, и слышала, как шуршит у Лоррейн нижняя юбка и хлопает край флага. Потом человек в цилиндре стал читать в микрофон названия штатов в том порядке, в каком их принимали в союз, после каждого ряд стрелял, и после каждого холм вздрагивал. Тесса досчитала до двенадцати и бросила. У неё за спиной кто-то разворачивал пакет с пирожком.

Когда холм закричал «ура», она видела, как вокруг машут шапками и как мальчик на плечах у отца разевает рот, и слышала только, как рядом шмыгает носом Лоррейн. Та спросила, всё ли у неё хорошо, Тесса услышала вопрос и ответила, что замёрзла.

Ночью она не ложилась. Сидела на кухне при лампочке над плитой со счётом за электричество, на котором у неё, как у многих в Ситке, держалось и отопление, и прикидывала, сколько останется до первого числа, если сменить поставщика краски. В двадцать три сорок одна в окне дрогнули стёкла, Тесса вздрогнула всем телом, и чай из кружки плеснул на счёт.

Внизу, в салоне, тонко звякнули на полке флаконы с краской. Со стороны холма пришёл оркестр, далёкий и глухой, и сотни людей запели гимн. Потом ударил второй залп, за ним третий, они шли один за другим, через равные паузы, после каждого флаконы внизу отзывались, и Тесса считала, сбилась где-то на третьем десятке, встала и открыла окно.

Линкольн-стрит была пустая и мокрая, фонари стояли в лужах, на площади в конце улицы висела морось. С холма неслось «ура», весь холм кричал, дети визжали, кто-то свистел в два пальца. Ни одно окно на улице не зажглось, и соседская собака, которая лаяла на каждый мусоровоз, молчала. Последним, когда всё уже стихло, с холма донёсся смех, тот самый, которым толпа встретила зацепившийся флаг.

Тесса закрыла окно и на краю счёта, рядом с чайным пятном, вычла столбиком, как в школе, пятнадцать тридцать из двадцати трёх сорока одной. Вышло восемь часов одиннадцать минут. Она посидела, глядя на цифры, подумала, что за электричество всё равно придётся платить полностью и что мать позвонит на День благодарения и опять спросит про Сиэтл.

В понедельник по штату был выходной, День Аляски перенесли с воскресенья, но Тесса открылась в девять, как в любой понедельник. В половине десятого пришла Шона за ножницами, которые забыла в субботу. Дверь за ней закрылась, Тесса подождала, пока звякнет колокольчик, и только тогда сказала доброе утро.

Шона рассказала, что у тёток вчера просидели до ночи, тётя опять спорила с телевизором, а сын уехал с друзьями на рыбалку и вернулся без рыбы и без куртки. Потом она замолчала и посмотрела на Тессу. «Ты уже третий день так. Я тебе говорю, а ты стоишь и чего-то ждёшь». Она сказала, что надо съездить в больницу на Джапонски, пусть проверят хотя бы уши и щитовидку, а лучше взять неделю и слетать наконец в этот Сиэтл. «Я посижу на твоих креслах, мне не трудно». Говорила она быстро и смотрела при этом мимо Тессы, на второе зеркало, на полку с красками и на пирог, и Тесса слышала в её голосе и заботу, и то, как Шона уже расставляет здесь свои флаконы.

Тесса ответила, что у неё в среду три окраски.

Шона ушла, и колокольчик звякнул, когда она уже прошла под окном. Тесса развела в мисочке 5N с оксидом, надела перчатки, села в своё кресло и кисточкой, прядь за прядью, нанесла краску вдоль пробора, на корни, которых не было. Таймер она поставила на двадцать пять минут и всё это время сидела, не трогая телефон, смотрела в зеркало на свой тёмный левый висок и на то, как ветер гоняет по пустой Линкольн-стрит фантики от парадных конфет.

Вечером, после заката, она поднялась на Касл-Хилл. Наверху не было никого, на парапете блестели мокрые пушки, и за проливом, над Эджкамом, ещё держалась светлая полоса. Низко на западе, над самой горой, висел тонкий молодой месяц, почти нитка, такой же, какой она видела в прошлый понедельник, когда выносила вечером мусор. Тесса постояла, пока он не ушёл за гору, и пошла домой пешком по Линкольн-стрит.

На календаре из хозяйственного, который висел у неё на холодильнике, восемнадцатое было отмечено половинкой луны.