Цепочка

23:35

Снег у Бахтиёра на плечах так и не тает, пока Лариса Петровна ищет сметану в дальнем холодильнике, а приложение отсчитывает доставку: из двадцати пяти минут осталась двадцать одна. Она возвращается с баночкой, вытирает её о фартук, наливает щи половником до самой риски на контейнере и обжимает крышку ладонью по кругу, ещё раз, хотя крышка давно защёлкнулась. Наклейку «Сытый двор» с номером заказа и временем она клеит последней.

Она говорит: «Сметану отдай, слышишь. Щи без сметаны только в армии едят». Бахтиёр отвечает, что в армии не служил и потому берёт всегда, и она смеётся, хотя слышит это уже раз двадцатый.

Лариса Петровна ставит контейнер в пакет ручками вверх и спрашивает, кому он их возит-то каждую ночь, хоть бы сказал. Он говорит, что бабушке одной, и забирает пакет. В холодильнике у неё за спиной стоит торт в коробке: хозяин привёз его днём и велел резать ровно в полночь, потому что с двенадцати начинается День повара. Ещё в девять Лариса Петровна объявила, что сорок лет стоит у плиты и только сегодня узнала, что у неё есть праздник, и что одна она резать не станет, так что пусть он там не копается.

Снег пошёл в начале одиннадцатого и лёг сразу, на машины у трамвайного кольца и на тополя, которые ещё не сбросили листья. Лариса Петровна тогда посмотрела в окно и сказала, что сегодня Сергий, зиму зачинает, а мать у неё говорила, что ночной снег прочный, а дневной не лежит. Бахтиёр уже у двери. Сорок первая каждый раз даёт триста рублей сверху, больше, чем сами щи, и за три недели набралось почти на одну серёжку. Сестра в марте выходит замуж, серёжек нужно две, а продавец на базаре в Ургуте обещал держать их только до конца месяца.

23:38

Корпус номер два стоит за забором из профнастила с табличкой о расселении и длинным номером программы. У ворот спит тёмный вагончик строителей, на его ступеньке снег лежит ровной подушкой. На весь корпус горят два окна, оба на первом этаже, слева от подъезда: в одном синий отсвет телевизора, в другом занавеска с подсолнухами.

Бахтиёр прислоняет велосипед к забору, снимает с багажника термокороб и, прежде чем закинуть его на плечо, хлопает ладонью по боковому карману, два раза, проверяя, на месте ли твёрдое. Там в файле лежат паспорт, вид на жительство и медкнижка, потому что куртка у него промокает насквозь, а короб пока держит. Так его научил Фаррух в первую же зиму, когда они вместе возили заказы по Канавину. Прошлым летом Фарруха из доставки убрали, у него был патент, а патентникам в курьеры теперь нельзя, и он с тех пор на стройке в Сормове и по вечерам твердит, что туда, где спрашивают документы, лезть не надо.

От калитки до подъезда метров тридцать, и на всех тридцати снег гладкий, без единой ямки. Бахтиёр идёт и оглядывается на свои следы, тёмные, с ёлочкой подошвы. Выходит, что с десяти вечера в подъезд никто не входил и никто из него не выходил, ни бабушка, ни те, у кого телевизор. Он решает, что бабушке на четвёртый этаж без лифта и днём не набегаться, и что люди с телевизором тоже имеют право сидеть дома. В окно с телевизором он стучал на второй неделе и спросил, кто живёт в сорок первой. Мужчина в майке отодвинул занавеску, оглядел его жёлтую куртку и сказал через стекло: «Почём я знаю. Мы наверх не ходим, там холодно». Потом задёрнул занавеску и сделал погромче.

Дверь подъезда без домофона, её давно никто не запирает, и от сквозняка она приоткрывается навстречу сама. Бахтиёр говорит ей: «Рахмат». Мать так благодарила каждую дверь, которая пускала её с сумками, и он делает так с четырнадцати лет, даже в лифтах.

23:46

На лестнице пахнет мокрой штукатуркой, батареи под окнами холодные: отопление в корпусе отключили весной, когда вывезли большую часть жильцов. Коридор на четвёртом этаже длинный, общежитский, на два крыла, и почти на каждой двери белеет бумажная полоска с синей печатью ЖЭКа. Он светит телефоном и идёт мимо тридцать восьмой, где на ручке так и висит чей-то детский шарф, мимо общей кухни с плитами без конфорок.

Первый заказ отсюда пришёл двадцать девятого сентября, и вместо имени у заказчика стояли три буквы, Г. А. К., и номер на девятьсот двадцать. В ту ночь Бахтиёр поднялся, увидел цепочку, а внизу, у велосипеда, уже знал, как всё устроено: старика забыли при расселении, или он сам упёрся и не поехал, сидит в холодной комнате и заказывает горячее, потому что греть ему не на чем. Он даже нашёл в телефоне номер районной соцзащиты. Потом пришли триста рублей чаевых, и он вспомнил, как Фаррух объяснял ему про участкового: тот сначала смотрит документы того, кто звонит, а слушает потом. Номер он так и не набрал. С тех пор он берёт этот заказ вне очереди, каждую ночь, чтобы его не перехватил кто-нибудь из своих, кто тоже начнёт задавать вопросы.

Сорок первая, как всегда, приоткрыта на цепочку, и в щели темно. Он стучит костяшками и говорит туда: «Доставка из «Сытого двора»». Рука появляется сразу, в рукаве серой вязаной кофты, берёт пакет за обе ручки, аккуратно, ни разу не задев его пальцев, и уводит внутрь. Он говорит «приятного аппетита» и на лестнице нажимает в приложении «Доставлено».

На площадке второго этажа, под единственной лампочкой, которая здесь ещё горит, телефон жужжит у него в руке. На экране написано: «Клиент ожидает вас у двери. Заказ не получен?» И ниже, мелко: «Без подтверждения клиента через 10 минут будет оформлена жалоба». Жалоба означает отмену, минус в рейтинге и вопросы от поддержки, а у него за месяц уже две, и третья означает блокировку, и тогда сорок первой у него больше не будет и вторую серёжку до марта ему не собрать. Он нажимает «Позвонить клиенту», и гудок обрывается на середине.

Бахтиёр поднимает голову и смотрит вверх, в пролёт, где темно до самого четвёртого. Пакет у него взяли минуту назад. Ладонь сама хлопает по карману короба, хотя проверял он его пять минут назад, у забора.

23:52

Наверх он идёт через ступеньку. Дверь сорок первой открыта шире, сантиметров на тридцать, а цепочка висит вдоль косяка и ещё чуть-чуть покачивается.

Он говорит в темноту: «Извините, это доставка. Вы заказ получили?» Ему никто не отвечает. Тогда он толкает дверь и светит внутрь.

Комната маленькая, метров двенадцать, с одним окном, за которым идёт снег. Вдоль стены на полу ровными рядами стоят контейнеры «Сытого двора», закрытые, с его наклейками, ещё ряд на подоконнике и два на столе без скатерти. Он наклоняется к ближнему и читает: двадцать девятое сентября, двадцать три тридцать одна. Рядом тридцатое, за ним первое октября. Баночки со сметаной стоят отдельно, у холодной батареи, тоже рядами. Пахнет кислой капустой и пылью, так пахло у бабушки в Ургуте в кладовке, где держали соленья, и он, как мальчиком на пороге той кладовки, на секунду перестаёт дышать. Кровать железная, без матраса, сетка провисла почти до пола. На гвозде у двери висит серая вязаная кофта, и на воротнике у неё пришита бирка больничной прачечной, с номером и без фамилии.

Под кроватью пусто и чисто, шкафа в комнате нет, другой двери тоже. Он пересчитывает контейнеры по рядам, сбивается у батареи, пересчитывает снова и выходит на двадцать. Крышки на всех целые.

23:58

До жалобы, если верить приложению, две минуты. Бахтиёр ставит термокороб у порога, чтобы освободить руки. Поддержке нужны фотографии контейнеров с его наклейками и датами, пусть видят, что всё доставлено, а кто тут копит чужие щи, пусть разбираются сами. Он снимает дверь, потом ряд у стены, приседает, ищет наклейку с сегодняшним числом и не находит, сегодняшнего пакета в комнате нет. Он выпрямляется и делает два шага к окну, чтобы взять в кадр весь подоконник.

За спиной мягко, без стука, закрывается дверь. Он успевает подумать про сквозняк, тот самый, что открыл ему подъезд. Потом по пазу проезжает цепочка. Щелчок.

Телефон у него в руке светит в окно, на снег. Комната вся у него за спиной, и он знает её теперь наизусть, двенадцать метров и двадцать контейнеров, и знает, где надо стоять у двери, чтобы дотянуться до цепочки. Он оборачивается.

00:04

Он стоит на лестнице между третьим и вторым этажом, держится за перила и дышит ртом. Как снимал цепочку, он не помнит. Помнит только, что она была холодная: на ладони от неё осталась красная полоса и теперь медленно бледнеет под лампочкой. Ладонь сама идёт к боку, туда, где должен висеть ремень короба, и хлопает два раза по мокрой куртке.

Короб остался наверху, у порога. В боковом кармане, в файле, лежат паспорт, вид на жительство и медкнижка, и без них его остановит первый же патруль у Московского вокзала. Восстановить можно, Фаррух знает людей, которые восстанавливали: полгода справок и очередей в миграционном, и в каждом окне спрашивают, где и при каких обстоятельствах утеряны документы. Можно позвонить в сто двенадцать прямо отсюда и сказать, что в расселённом доме кто-то есть. Тогда приедут, первым делом спросят, кто он такой и что делает в первом часу ночи в доме под снос, и попросят документы, которые лежат наверху.

Телефон жужжит, и сразу ещё раз. Приложение сообщает, что оформлена жалоба клиента. Лариса Петровна пишет: «Полночь!!! С праздником меня!!! Без тебя не режу, ты где???» и ставит три торта из смайликов.

Он поднимается обратно, выставив телефон с фонариком перед собой, и на каждой площадке говорит вполголоса, вежливо, как говорят с хозяевами, когда зашли без спроса: «Я только короб заберу. Заберу и уйду». На четвёртом голос у него садится, и последний раз он говорит это одними губами.

00:09

Дверь сорок первой открыта на те же тридцать сантиметров, цепочка висит вдоль косяка. Короб стоит у порога, где он его оставил. Бахтиёр садится на корточки, не переступая порога, суёт руку в боковой карман и нащупывает файл, твёрдую корочку паспорта и вторую книжечку, вид на жительство. Всё на месте.

На подоконнике, с краю, стоит сегодняшний контейнер. Крышка снята и лежит рядом, в щах торчит пластиковая ложка, и в свете телефона над контейнером поднимается тонкий пар.

Он смотрит на пар одну секунду. Потом короб на плечо, лестница, подъезд, которому он на этот раз ничего не говорит, и снег. От подъезда до калитки тянутся две дорожки его следов, туда и обратно, и больше ничьих.

20 октября

Торт Лариса Петровна режет в половине первого, когда в кафе уже сидят двое ночных таксистов и смотрят хоккей без звука, и ворчит, что крем бледный, как тесто, и что так ей и надо, раз мужчина на праздник опоздал. Кусок с кремовой розочкой она кладёт в контейнер, клеит наклейку и пишет маркером «41». «Бабушке твоей. Пусть тоже знает, что у нас праздник». Вытирая нож, она вспоминает, что раньше из того корпуса какая-то женщина сама ходила к ним за щами по вечерам, с бидончиком, а потом перестала, и злится, потому что никак не может вспомнить, когда это было и какая она была с лица. Контейнер с розочкой Бахтиёр до утра возит в коробе по другим заказам.

Утром Фаррух ест этот торт ложкой прямо из контейнера, стоя у окна в их однушке на Гордеевке, в рабочих штанах, и жалуется, что прораб опять не заплатил за субботу и бетон опять привезли к обеду вместо восьми. Доев, он поворачивает крышку к свету, читает маркер и спрашивает, что за сорок один. Бахтиёр говорит, что клиентка, постоянная, уходит в душ и долго стоит под водой, пока Фаррух не начинает стучать и кричать через дверь, что за воду в этом месяце и так нагорело на тысячу.

В девять утра приложение пишет, что жалоба отменена: клиент подтвердил получение заказа и оставил чаевые, триста рублей. Рейтинг остаётся прежним, четыре и девять. Сестра присылает из Ургута голосовое, смеётся и говорит, что в ювелирном ей дали померить одну серёжку, а вторую держат до конца месяца. Фаррух спрашивает, почему он спал в куртке. К полудню снег сходит весь, хотя мать Ларисы Петровны говорила, что ночной лежит, по Канавину бегут ручьи, а тополя стоят мокрые и всё такие же жёлтые.

Вечером, в двадцать три тридцать одна, телефон жужжит у него в кармане, и Лариса Петровна у плиты, услышав, молча снимает с полки контейнер. На экране Прядильная, четырнадцать, корпус два, комната сорок один. Щи, две порции, сметана отдельно. Комментарий для курьера: «Цепочку больше не накидываю».

Лариса Петровна ставит в пакет второй контейнер, и Бахтиёр берёт пакет за обе ручки.