Фонарь у ворот

«Аварийная служба электросетей, принимает Ониси. Слушаю вас».

Мужчина в трубке сказал: «У меня холодильник течёт. Третий час уже течёт, а вы мне одно и то же, восстанавливаем, восстанавливаем. Вы там в окно вообще смотрите?»

Мика смотрела на карту. Карта аварий занимала всю стену зала, от потолка до низких перегородок между столами, и к половине двенадцатого ночи долина Кисо на ней стала красной от перевала до самой границы префектуры, только вдоль реки тянулась цепочка жёлтых точек, где бригады уже работали. Она сказала мужчине то же, что сказала до него двадцати другим: ветер валит деревья на провода, бригады выехали ещё вечером, на опоры в такую погоду подниматься нельзя, и сроков она назвать не может. Мужчина сказал, что платит за свет тридцать лет, и бросил трубку. Мика отметила вызов, отпила холодный чай из бутылки и посмотрела на часы в углу экрана: двадцать три сорок одна. До конца смены оставалось больше шести часов.

За перегородкой справа Сато-сан, которая работала на линии дольше всех, отвечала кому-то тем мягким голосом, каким разговаривают с детьми и пьяными. Кондо, старший смены, ходил по проходу с банкой горячего кофе из автомата и иногда останавливался у чьего-нибудь стола послушать.

В двадцать три сорок три на линии случилась первая за вечер пауза, и Сато-сан выглянула из-за перегородки, сдвинув один наушник. Она спросила: «Ониси-сан, твой дом ведь тоже где-то там, в Кисо? Сносить-то будешь?»

Мика сказала, что уже сносит. Утром, в восемь, приедет бригада от них же, от электросетей, снимет ввод и счётчик, а в девять приедет экскаватор. Бумаги она подписала по почте ещё в сентябре, и управа дала субсидию.

«А сама поедешь?»

Мика сказала, что нет, смена до шести, а потом она будет спать. Сато-сан покачала головой и сказала: «Мы родителям в прошлом году сносили, я тоже не поехала. Брат полгода со мной не разговаривал. Потом прислал фотографию, там посреди двора одна ванна стоит. Синяя такая, наша. Ну ладно». У неё замигала линия, и она надела наушник обратно.

Следующий звонок пришёл в двадцать три сорок четыре.

«Аварийная служба электросетей, принимает Ониси. Слушаю вас».

В трубке помолчали, потом старый женский голос сказал, неторопливо, как говорят старухи в горах: «Вы уж простите, что поздно. Вы только свет не выключайте, ладно? Фонарь у ворот. Я больше ничего не прошу».

Мика привычно спросила, есть ли сейчас в доме электричество.

Старуха сказала: «Есть, есть. Фонарь горит. Я потому и звоню. Говорят, вы в бурю выключаете, чтобы не загорелось. Так вы его оставьте».

Мика прислушалась. За голосом должно было шуметь: в долине третий час лил дождь, ветер на карте стоял оранжевым, и все, кто звонил оттуда за вечер, кричали сквозь стук воды по крыше. За голосом старухи было тихо и тепло, и в этой тишине ровно и звонко пели цикады, кана-кана-кана, как поют хигураси в августе на закате, когда в деревне снимают с верёвок бельё. Она выросла под этот звук и знала, что к октябрю хигураси давно молчат. Она решила, что у старухи включён телевизор.

Она попросила номер точки поставки, двадцать две цифры в верхней части квитанции. Старуха сказала: «Сейчас, сейчас, очки найду», что-то двигала, шуршала бумагой, и цикады всё это время пели. Потом она стала читать по одной цифре, с остановками, как читают внукам по слогам: «Ноль, четыре, три, один…» Дальше она читала так же медленно, Мика печатала и на последней цифре уже знала, что номер в системе есть. Карточка открылась серым. Точка поставки ликвидирована четырнадцатого марта девятнадцатого года, причина: заявление абонента, смерть или переезд.

Мика спросила адрес. Старуха назвала посёлок, и пальцы у Мики на секунду остановились на клавиатуре. Потом она назвала участок и номер дома, сказала, что это у самой остановки, где раньше разворачивался автобус, и добавила: «Фонарь-то не мой. Фонарь у ворот Ониси, через дорогу. Говорят, хозяйка велела с дома свет снять, завтра в восемь приедут, он и погаснет. Вот я и звоню, чтобы вы не выключали».

Мика знала этот адрес. Участок Ёсиды был через дорогу от их дома, и бабушка Ёсида давала ей рисовые крекеры из жестяной банки и не говорила матери, если Мика рвала у неё цветы. Дом Ониси стоял напротив, с воротами из потемневшего кедра и фонарём на столбе, который отец повесил в тот год, когда она пошла в школу. Три года Мика платила за дом самый дешёвый тариф с карты, чтобы он оставался подключённым, от воров и от соседских разговоров, а горит ли там что-нибудь, не знала. Последний раз она приезжала туда позапрошлой весной. Мать уже три года жила в доме престарелых в Мацумото и при каждой встрече спрашивала, заперла ли Мика калитку.

Мика спросила: «Это дом Ёсиды?» Старуха сказала: «Дом-то мой», и Мика так и не поняла, ответ это или нет. Она спросила имя для заявки, и старуха засмеялась тихо и необидно: «Да что тебе имя, детка. Запиши, что у остановки».

Мика сказала: «Подождите минутку, не кладите трубку», и поставила вызов на удержание. Цикады пропали, в наушнике заиграла музыка удержания из трёх нот. Открывать карточки родственников операторам нельзя, система записывает каждый такой вход, и Мика знала это с первого дня. Она набрала фамилию матери и адрес. Карточка открылась белой, живой: Ониси Сэцуко, представитель Ониси Мика, тариф минимальный, оплата с карты. Внизу висел наряд: снятие ввода и счётчика по заявлению владельца, под снос, двадцать первое октября, восемь ноль-ноль, бригада участка Кисо.

Она нажала «Перенести», и система попросила подтверждение старшего смены.

Кондо подошёл сразу, он и так стоял через два стола. Он наклонился к экрану, прочитал фамилию и посмотрел на её бейдж. Потом сказал тихо: «Ониси-сан, это ваш дом?»

Мика сказала, что звонит соседка, пожилая, и просит не снимать фонарь.

Кондо сказал: «Своё мы не трогаем, вы же знаете. Общая линия открывается в восемь. Позвоните туда, как все». Он сам закрыл карточку, и вход остался в журнале с её табельным номером. Потом кивнул на табло, где в очереди висел сорок один человек, и пошёл дальше. В восемь бригада будет уже на столбе.

Она сняла вызов с удержания. Цикады были на месте.

Мика спросила: «Бабушка, а зачем вам этот фонарь? Ночь, буря. Вы бы легли».

Старуха сказала: «Да мне-то он зачем. Там девочка стоит, под фонарём, у остановки. Каждый вечер стоит, ждёт последний автобус, мать у неё на нём из города приезжает. Выключите, она в темноте останется, а там канава, сами знаете».

Мика спросила, сколько девочке лет.

«Восемь, наверное. Маленькая. В жёлтой шапочке школьной, их в первом классе всем дают, а она и во втором носит, не снимает. С зонтиком, у зонтика спица сломана и торчит, я ей сколько раз говорила, глаз выколешь. И стоит носками к свету, ровно, носки на самом краю, где свет кончается. Шофёр ей так велел, чтобы видеть издалека».

За перегородкой у Сато-сан плакал в трубку кто-то молодой. Мика смотрела на красную долину на стене и молчала так долго, что старуха спросила, слышит ли она её.

Мика сказала: «Бабушка, этот маршрут закрыли. Лет десять уже».

Старуха сказала: «Я ей говорила. Она не верит. Мать-то не приезжает, вот она и ждёт. Её же надо кому-то забрать, правда?» Она помолчала, и Мика услышала, как она переложила трубку к другому уху. «Вот, спрашивает, который час. Скажи ей сама, детка, меня она уже не слушает».

Мика посмотрела в угол экрана и сказала в трубку, громче, чем нужно: «Без десяти двенадцать». Старуха ждала, и Мика добавила: «Скоро приедет».

Старуха сказала кому-то рядом с собой: «Ну вот. Слышала? Скоро».

Мика сказала, что, может быть, надо позвонить в полицию, раз ребёнок ночью один на улице. Старуха ответила спокойно, как говорят о погоде: «Полиция её не увидит. Её никто не видит, кроме меня. Я и фонарь держу. А мне уже тяжело, понимаете? Мне бы уже лечь».

Где-то на её стороне скрипнула дверь, и цикады стали громче, как бывает, когда на веранду раздвигают сёдзи. Было двадцать три пятьдесят семь, разговор шёл тринадцатую минуту. Кондо снова стоял у перегородки и сказал вполголоса, так, чтобы она слышала через наушник: «Ониси-сан, закрывайте. Сорок человек».

Мика сказала в трубку, что всё записала, что фонарь до утра никто не выключит и что бабушке лучше лечь.

Голос у старухи стал тёплый и будничный, как у соседки, которая перегибается через забор. «Вот спасибо, детка. Мика-тян, ты ведь всегда в ночную работаешь. Иди уже домой. Она тебя дождалась».

Своего имени Мика ей не называла. Оператор называет только фамилию, и в начале разговора она назвала её, как всегда, одну. Она сказала: «Откуда вы…» и не договорила.

В трубке пели цикады. Старуха больше ничего не сказала, но и связь не обрывалась: там, далеко, без дождя и ветра, стоял тёплый вечер, и где-то рядом с телефоном капала в бочку вода из водостока. Кондо постучал ручкой по перегородке. Через полминуты линия щёлкнула и освободилась сама. Номер на экране остался местный, с кодом долины, ноль два шесть четыре. Перезванивать Мика не стала.

Зонтик со сломанной спицей она носила два года, потому что новый мать обещала купить в городе и всё забывала. Стоять носками на краю света её научил шофёр последнего автобуса, лысый, в белых перчатках, который говорил, что в тумане видит одни ботинки. Мать звонила из города на телефон Ёсид, Мика бежала к ним через двор, и мать говорила в трубку одно и то же, скоро приеду, а Мика шла на остановку и ждала ещё час, иногда два. Когда автобус приходил пустой, бабушка Ёсида выходила за ней с фонариком.

Карточку вызова Мика закрывала долго. В поле «результат» она выбрала «действий не требуется», в комментарии напечатала «абонент пожилого возраста, путается в квитанциях». Номер ликвидированной точки в отдел проверок она не передала, хотя по инструкции такая точка, если она светится в аварийном районе, уходит туда сразу, и утром по адресу едет машина снимать самодельные провода. В три часа ночи Кондо, уходя спать в комнату отдыха, остановился у её стола и сказал, что его мать тоже звонит ему на работу спросить, выключил ли он газ в их доме в Осаке, хотя дом продали двадцать лет назад. Про карточку матери он ничего не сказал.

До утра она приняла ещё шестьдесят вызовов. Около четырёх в долине поднялись первые жёлтые точки, к пяти ветер на карте стал зелёным. Наряд на восемь ноль-ноль так и висел в сводке участка Кисо, четвёртой строкой.

Смена кончилась в шесть. С парковки, где лужи стояли до краёв, Мика позвонила диспетчеру участка Кисо, и сонный мужчина сказал, что наряд стоит, а отменить его может только владелец, через общую линию, с восьми. Она сказала, что она дочь владелицы и представитель по договору, и он ответил, что тогда тем более с восьми. Мика поехала на юг по девятнадцатой дороге, вдоль реки, мимо закрытых придорожных станций и бригадных машин с мигалками у поваленных деревьев. В семь сорок одна она стояла перед кедром, который лежал поперёк обеих полос, и смотрела, как парни в оранжевых касках режут его на куски. Один махнул ей жезлом, чтобы объезжала по обочине, совсем мальчишка, тоже после ночи. До посёлка оставались два моста и подъём у старой школы. Телефон на сиденье молчал. В Мацумото мать сейчас как раз будили к завтраку.

В посёлок она въехала в семь пятьдесят две, в тумане. Света в долине ещё не дали, и светофор на въезде висел тёмный. Дом Ёсиды стоял у бывшей остановки с заколоченными окнами и выцветшей табличкой агентства недвижимости на воротах. Бетонная площадка, где разворачивался автобус, заросла по краям мискантом. Напротив, у ворот Ониси, стояла белая машина электросетей с поднятой корзиной, и бригадир в каске курил у кабины.

Фонарь у ворот горел, ровно и желтовато, как горел, когда она была маленькой, и на мокром асфальте под ним лежал светлый круг, а дальше, в тумане, уже ничего не было видно.

Бригадир затушил сигарету и сказал: «Ониси-сан? Хорошо, что приехали. Ввод у вас с ночи обесточен, вся линия мёртвая, а он горит, мы и не полезли. Да и девочка тут стояла. Мы без двадцати восемь подъехали, а она уже под самым фонарём, в жёлтой шапке. Мы ждали, пока за ней приедут. Ваша?»

Мика посмотрела на круг. На краю, там, где кончался свет, на мокром асфальте никого не было.

Она сказала: «Моя. Я за ней приехала».