Петля

На Бликер-стрит Луис Арройо высовывается из кабины в середине поезда и считает платформу, как считает её на каждой станции, губами, по головам: девять, из них двое бегут, один с велосипедом, которого в такой час никто не остановит. Без двадцати двенадцать, вторник, двадцать седьмое октября, и шестёрка идёт вниз почти пустая. В его вагоне студентка с наушниками, мужчина в оранжевом жилете и старик в серой кепке, который сел ещё на Сорок второй и с тех пор смотрит в окно на чёрную стену тоннеля с таким вниманием, что Луис пару раз тоже туда посмотрел. Он закрывает двери ключом на панели, ждёт, пока все лампы над дверями погаснут, и говорит себе вполголоса, что всё, можно, и только тогда Дуэйн в головной кабине трогается. Так его учили в первый год, и так он делает до сих пор, хотя над этим смеются.

Это его первая неделя на шестёрке после марта. В марте на Тридцать третьей человек в синей куртке шагнул с края платформы, когда поезд уже входил на станцию. Луис стоял там же, где стоит сейчас, высунувшись по пояс, и видел его лицо секунду, может, меньше. Потом он слышал по радио, как Дуэйн, тогда ещё чужой ему машинист с другой бригады, говорит диспетчерской «двенадцать-девять», человек под поездом, таким ровным голосом, что Луис возненавидел его на три месяца. Три месяца он сидел на лёгком труде в депо, считал талоны, ходил к женщине в кабинет с фикусом и рассказывал ей, что спит нормально. Потом попросился обратно, и его поставили к тому же Дуэйну Мэтису, который оказался спокойным человеком, решал в кабине на стоянках кроссворды из «Дейли ньюс» и при встрече молча пожал ему руку.

На Бруклинском мосту Луис открывает двери и читает в микрофон то, что читает каждую ночь: это последняя остановка поезда в сторону центра, следующая остановка этого поезда Бруклинский мост на платформе в сторону окраин, пожалуйста, освободите вагоны. Он выходит в проход проверить свой вагон. Студентка уходит, не снимая наушников, оранжевый жилет уходит, зевая. Старик в кепке поднимает на него глаза и спрашивает, можно ли остаться.

Луис знает, что можно. Это есть в правилах, об этом раз в год пишут в газетах, и раз в неделю какой-нибудь турист с камерой остаётся в вагоне, чтобы посмотреть в окно на станцию Сити-Холл. Её закрыли в последний день сорок пятого года, потому что новые длинные поезда не помещались у её кривой платформы и удлинить кривую было нельзя. Многие кондукторы всё равно говорят, что нельзя, потому что с туристами потом возни больше, чем с поездом. Луис сам так говорил первые годы, пока однажды не остался в вагоне на петле вместе с девочкой лет десяти и её отцом и не увидел, как девочка прижалась лбом к стеклу и забыла дышать. Луис смотрит на старика, на его кепку и аккуратно сложенные на коленях руки в шерстяных перчатках, и хочет сказать, что нельзя. Ему нужен пустой вагон на петле, вот и всё, две минуты без единого человека, за которого он отвечает.

«Я хочу посмотреть, где оно начиналось», говорит старик. «Сегодня ровно сто двадцать два года. В семь вечера открыли, и за ночь проехало сто пятьдесят тысяч человек, по пять центов. Вы знаете, во сколько закончили в первую ночь?»

Луис говорит, что не знает. Старик кивает с довольным видом и говорит, что сам каждый год собирается узнать и каждый год забывает спросить у тех, кто знает. Луис начинает объяснять, что на петле надо сидеть, не вставать, к дверям не подходить. Старик уже отвернулся к окну и ответа на свой вопрос, кажется, не ждёт. Луис закрывает двери. Лампы над дверями гаснут, вся панель ровно горит зелёным, и Дуэйн трогается.

Поезд уходит в кривую. Здесь всегда визжит, Луис слышал этот визг тысячу раз, металл на металле на малом радиусе, звук такой высокий, что у новеньких сводит зубы, а туристы смеются и снимают его на телефон. Сейчас визга нет. Поезд идёт по петле медленно и тихо, и в тишине Луис слышит, как в соседнем вагоне по полу перекатывается пустая банка из-под газировки, от одной стены к другой, и стукается о металл. Он стоит в проходе, держится за поручень и думает, что, может быть, рельсы недавно смазали или что у него после марта что-то с ушами, женщина с фикусом про такое говорила.

Поезд останавливается на красном.

На петле поезда не останавливаются, это Луис тоже знает: они проходят станцию на малом ходу, и туристы успевают увидеть пару ламп, зелёную плитку и арки под сводом. Сейчас вагон стоит точно у платформы, плавной дугой уходящей вдоль окон. В свете из вагона видно своды, выложенные плиткой ёлочкой, тёмные световые окна в потолке, латунную люстру без лампочек и табличку с названием станции в керамической рамке. Банка в соседнем вагоне докатилась до стены и стоит.

Он идёт к кабине, чтобы вызвать Дуэйна, и на полдороге слышит, как в его вагоне открываются двери. Двери со стороны закрытой платформы разъезжаются все разом, с тем самым шипением, с каким они разъезжаются от его ключа на любой станции, и холодный сухой воздух входит в вагон и пахнет старой пылью и гипсом. Луис смотрит на панель. Все лампы горят ровно, все зелёные, все говорят, что двери закрыты. Он вставляет ключ и поворачивает его на закрытие, потом ещё раз, сильнее, до упора, и ничего не происходит, панель принимает ключ и молчит, двери стоят открытыми, и в проёмах темнеет платформа.

Старик встаёт. Он поправляет кепку, снимает правую перчатку, кладёт её в карман и идёт к открытой двери, спокойно, как человек, который приехал на свою станцию. Между вагоном и кривой платформой щель шириной в ладонь, и старик переступает её, глядя себе под ноги, и выходит на платформу. Там он делает несколько шагов и останавливается под люстрой, лицом к своду, спиной к поезду.

«Сэр», говорит Луис и не узнаёт своего голоса. «Сэр, вернитесь в вагон. Сэр».

Старик не оборачивается. Он стоит под люстрой и смотрит вверх, туда, где в потолке темнеют стеклянные окна, через которые когда-то сверху падал свет с площади. Луис видит, как он поднимает голую правую руку и медленно ведёт ею в воздухе, пальцами, по чему-то, чего Луис не видит, по плитке или по чьему-то плечу.

Луис вызывает диспетчерскую. Он говорит, что поезд шесть стоит на петле у платформы Сити-Холл, двери открыты без команды, пассажир вышел на закрытую платформу, и просит не пускать следующий поезд на петлю. В рации трещит, потом диспетчер, женщина с усталым бронксовским выговором, говорит, что у неё петля свободна, что у неё на петле никого нет, и спрашивает, какой у него номер. Луис называет номер. Женщина молчит и говорит, что на схеме его нет, что последний шестой прошёл петлю четыре минуты назад и уже стоит на Бруклинском мосту в сторону окраин, а следующий она отпускает на петлю через три минуты.

Дуэйн в головной кабине тоже вызывает её, Луис слышит его ровный голос, и женщина отвечает ему то же самое. Где-то сзади, за кривой, на Бруклинском мосту визжат колёса следующего поезда, он подходит к платформе.

Луис стоит у открытой двери, держится за поручень над головой и смотрит на старика под люстрой и на ровные зелёные лампы, и в голове у него складывается всё сразу: поезд не визжал, диспетчерская его не видит, двери открыты. Он думает почему-то, что нужно позвонить матери. Она звонила десять минут назад, телефон дрожал в нагрудном кармане у Астор-плейс, и он не взял, потому что на смене не берёт никогда, но она всё равно звонит каждую ночь, проверяет, жив ли.

Пол под его ногами подаётся вниз. Плавно, на сантиметр, так подаётся пол в час пик на Гранд-Сентрал, когда в вагон разом входит толпа и рессоры принимают вес, и Луис знает это ощущение ступнями лучше, чем собственную лестницу дома. Потом ещё на сантиметр. Поручень над головой чуть отходит от его ладони, и ему приходится поднять руку. В вагоне по-прежнему никого, жёлтые сиденья пустые, в стёклах отражается он сам в форменной куртке. Пол садится ещё раз, и Луис чувствует плечом воздух, тёплый, плотный, как от людей, которые стоят слишком близко. В вагон кто-то входил, много, и все молчали.

Дуэйн по радио спрашивает, видит ли он пассажира, и Луис отвечает, что видит, что пассажир на платформе, один. Слово «один» даётся ему трудно, и он повторяет его два раза.

Он стоит, не поворачиваясь, и считает. Считать нечем, голов нет, и он считает просадку пола, сантиметр, ещё сантиметр, губы шевелятся сами, потому что так он считает платформу семнадцать лет, и на каком-то счёте, которого он потом не вспомнит, пол перестаёт опускаться.

Сигнал впереди переключается на жёлтый.

Дуэйн по радио говорит «принял, жёлтый», и потом, уже не по форме, тихо: «Луис, мы стоим или едем? Я его отсюда не вижу, это твой пассажир».

Старик стоит на платформе в трёх шагах от двери. Луис видит его затылок под кепкой, седую стрижку, видит, что старик снял вторую перчатку тоже и держит обе в руке. Можно выйти, три шага туда, взять его за локоть и три шага обратно. Кондуктор не выходит из поезда посреди линии, тем более на закрытой станции, тем более когда сзади идёт поезд, которого диспетчерская пустит в петлю через минуту, потому что не видит их. И пол стоит низко, просевший, тяжёлый, и Луис не знает, сколько их стоит между ним и дверью, и сможет ли он пройти.

В марте у него не было выбора. Он стоял на своём месте, и ему потом месяц объясняли, что выбора не было и что он ничего не мог сделать.

Он поворачивает ключ.

Двери вагона закрываются с обычным шипением, отрезают старика, платформу, своды, и лампы на панели продолжают гореть тем же ровным зелёным, что и минуту назад. Луис говорит в рацию: «Поехали».

Поезд трогается тяжело, Луис чувствует это ногами: так трогается полный состав в восемь утра, с усилием, с лишней секундой на месте. Старик за стеклом не оборачивается, становится маленьким, люстра над ним уходит назад, кривая платформа уходит, начинается тоннель. Поезд выходит из петли так же тихо, как вошёл, и только у самого Бруклинского моста колёса взвизгивают на стрелке, коротко, и Луис вздрагивает всем телом.

На платформе Бруклинского моста в сторону окраин стоит человек тридцать. Он открывает двери, и вагон поднимается на рессорах, медленно, на сантиметр, ещё на один, ещё, поручень опускается ему в ладонь. Через открытые двери никто не выходит. Люди на платформе входят, садятся, кто-то ругается, что поезд опоздал на шесть минут, и Луис читает в микрофон названия станций до Пелэм-Бей-парка, и голос у него ровный, такой же ровный, как у Дуэйна в марте. На Канал-стрит он высовывается из кабины и считает платформу, губами, по головам, и счёт сходится с тем, что он видит, и на Спринг-стрит сходится, и на Бликер, и к Юнион-сквер он перестаёт проверять, сходится ли, и просто считает.

Старика нет ни в поезде, ни на платформе. Диспетчерская говорит, что поезд снова есть на схеме, что всё в порядке, что следующий шестой прошёл петлю за ними без замечаний и что на платформе Сити-Холл никого не видел, там темно, видно мало. Банка в соседнем вагоне снова катается, от стены к стене.

В депо, когда они сдают поезд, Дуэйн долго возится с курткой, потом спрашивает, сколько. Луис спрашивает, что сколько. Дуэйн говорит, что слышал по радио, Луис держал кнопку и считал вслух, по-испански, до самого жёлтого, и он, Дуэйн, сбился на сорока. Луис говорит, что не помнит, и это правда, он помнит только губы, которые шевелились сами.

Утром Луис пишет рапорт о задержке на петле: неисправность дверей, двери открылись без команды, индикация не соответствовала положению дверей. В графе о пассажирах, высадившихся или пострадавших, он долго держит ручку над бумагой и ничего не пишет. Ни в ту неделю, ни позже никто в Нью-Йорке не заявляет о пропаже старика в серой кепке. Он проверяет каждый день, сидя в комнате отдыха в депо, листает сводки, пока Дуэйн рядом вписывает буквы в кроссворд и ничего не спрашивает.

Через две ночи поезд снова идёт по петле и визжит, как визжал всегда, и в окнах на малом ходу проплывают своды, плитка и люстра. На этот раз Луис оставил в вагоне туриста, и тот всю петлю светит в окно фонариком телефона. Платформа пустая. Турист говорит, что разочарован, что думал, будет красивее, и Луис соглашается, что без света там смотреть нечего.

Матери он перезвонил ещё в то первое утро. Она спросила, почему он не взял трубку ночью. Он вместо ответа спросил её, во сколько в ту первую ночь, сто двадцать два года назад, закрыли метро, и она засмеялась и сказала, что откуда же ей знать.

На Бруклинском мосту он теперь открывает двери на секунду позже, чтобы те, кто едет с петли, успели выйти первыми.