Ночь панки

Ты не умеешь вырезать лица. Это выясняется на кухне у Мэвис, за длинным столом, застеленным газетой, когда кормовая свёкла размером с детскую голову лежит перед тобой на боку, грязная, холодная, твёрдая и тяжёлая, а Мэйзи сидит напротив, подперев щёки кулаками, и ждёт, что у папы получится. Мэвис дала тебе нож с узким лезвием и ложку с заточенным краем, показала, как срезать макушку и выбирать мякоть по кругу, чтобы стенки остались толщиной в палец, и ушла в сарай за свечами. Мякоть выходит розовыми влажными стружками, пахнет землёй и чем-то сладким, Мэйзи берёт одну и нюхает, морщит нос и смеётся. Ты пробуешь вырезать глаз, и глаз выходит треугольный и кривой, второй выходит больше первого, и Мэйзи говорит, что получился пират после драки. Ты вспоминаешь, что в детстве в Бристоле вы с отцом резали тыкву каждый год, и у отца тоже никогда не получались лица, и мать над ним смеялась. Тогда ты предлагаешь звезду. Звезда тоже выходит кривая, один луч длиннее других и загибается вниз, и Мэйзи объявляет, что это её звезда, особенная, и что больше ни у кого такой нет.

Вы приехали в субботу, на неделю школьных каникул. Её мать третью неделю на газовой платформе в Северном море, у неё вахта до конца месяца, и первого ноября в два часа дня ты должен стоять с Мэйзи на перроне в Бристоле, когда придёт поезд из Абердина, на котором она едет домой. Отпуск ты выпросил у начальника в обмен на рождественские смены. Коттедж ты снял по объявлению, потому что на фотографиях был камин и лестница с низким потолком, о который ты в первый же вечер дважды ударился головой. Ещё тебе хотелось увезти Мэйзи туда, где она не будет каждый вечер сидеть у планшета и ждать звонка с платформы, и где ты сможешь узнать её заново, потому что дома её всегда знала мать, а ты уходил в семь и приходил к ужину. За лето она выросла на полголовы, стала говорить «вообще-то» и перестала держать тебя за руку на улице. Тебе нужна одна хорошая неделя, вот и всё, чтобы она потом рассказывала в школе, что у папы было весело. Первые два дня она скучала, листала на диване книжку про лошадей и спрашивала, когда можно будет позвонить маме на платформу. На третий день вы пошли через дорогу за яйцами, и Мэвис спросила у неё, умеет ли она петь, и позвала вырезать панки.

Мэвис возвращается со свечами в бумажном пакете и показывает, как продеть в стенки фонаря проволочную ручку. Ей за семьдесят, у неё ферма через дорогу и прилавок у ворот, где она продаёт яйца и свёклу в коробке для честных денег. Пока ты возишься с проволокой, она рассказывает, что когда-то, лет двести или триста назад, мужчины из этих мест ушли на ярмарку в соседнее село и к ночи не вернулись, напились, и женщины вырезали из свёклы фонари и пошли за ними через поля. С тех пор в последний четверг октября дети ходят по деревне с панки, поют и просят свечку.

«А мужья нашлись?» спрашивает Мэйзи.

Мэвис смотрит на неё дольше, чем нужно для ответа, и говорит, что почти все.

К шести стемнело. У церкви собралось человек сорок, дети с фонарями, родители с телефонами, двое мужчин в светоотражающих жилетах, которые будут останавливать машины на перекрёстке. Свёклы у всех разные: у кого-то совы и кошки, у кого-то целые деревни с крышами и окнами, у мальчика лет одиннадцати вырезан трактор с колёсами и выхлопной трубой. Свечи горят внутри розовым и оранжевым светом, и стенки фонарей просвечивают насквозь, так что видно, как дрожит пламя. У Мэйзи кривая звезда, и она держит фонарь на вытянутой руке, обеими руками за проволоку, и молчит, потому что никого здесь не знает и все дети вокруг говорят на своём сомерсетском, с длинными «р».

Потом кто-то из взрослых начинает песню, и дети подхватывают. Ты слышал её в машине на записи, которую нашёл в интернете, но вживую она другая: в ней пять или шесть строчек, и поют её громко, почти кричат, без мелодии, на одной ноте и с притопом. Сегодня ночь панки, сегодня ночь панки, дайте свечку, дайте свет, а нет свечки, дайте пенни, Адам и Ева не поверили бы, что сегодня ночь панки. На втором круге Мэйзи начинает шевелить губами, на третьем поёт, тихо, путает слова и вместо «не поверили бы» поёт «не поверят никогда», и никто её не поправляет. Потом она поёт громче, и к концу улицы, где кончаются дома и начинается живая изгородь, она кричит про Адама и Еву вместе со всеми и оборачивается на тебя, чтобы проверить, слышишь ли ты.

Ты слышишь. Ты идёшь сзади, чуть в стороне, держишь руки в карманах куртки и думаешь, что вот она, эта неделя, вот ради чего были рождественские смены и разговор с начальником. Ради этой улицы и этого розового света.

От церкви к пабу идут по переулку, узкому, между двумя изгородями выше человеческого роста, где нет ни одного фонаря и под ногами хлюпает. Огни растягиваются цепочкой, и ты видишь впереди только качающиеся розовые пятна на уровне детского пояса, двадцать, тридцать одинаковых пятен, и спины родителей, тёмные и широкие. Мэйзи шла прямо перед тобой. Ты смотришь, куда ступаешь, обходишь лужу, поднимаешь голову, и перед тобой мальчик с трактором.

Ты зовёшь её, не громко. Потом громче. Огни впереди качаются, песня идёт по кругу, и никто не оборачивается. Ты обгоняешь двоих, троих, заглядываешь в лица, освещённые снизу, и все они чужие, и у всех в руках свёклы, и в темноте у переулка не разобрать, где звезда, где сова, где кривая звезда с загнутым лучом. Ты проталкиваешься вперёд, задеваешь чьё-то плечо, извиняешься и уже набираешь воздуху, чтобы крикнуть так, как кричат, когда теряют ребёнка, и тут Мэйзи берёт тебя за руку.

Она стоит рядом, слева, с фонарём в правой руке, спокойная. Ты спрашиваешь, где она была, и она отвечает, что здесь, что шла за девочкой с совами, и спрашивает, почему у тебя такое лицо. Ты говоришь «ничего» и сжимаешь её пальцы. Она не отнимает руку, и ты так этому рад, что больше ни о чём не спрашиваешь.

У паба процессия останавливается, хозяин выносит детям мешок конфет, и ты смотришь, как Мэйзи тянется в мешок, не выпуская фонаря. Хозяин спрашивает, чья это кривая звезда, и Мэйзи говорит, что её, особенная, и получает лишнюю конфету. Ты стоишь у двери паба с пинтой, которую тебе сунули в руку, и фотографируешь её, и на снимке она смеётся, и ты отправляешь его на платформу, её матери, без подписи. Ответ приходит через сорок минут, когда у них там ловит связь: «Я её такой весёлой с лета не видела».

Обратно идут тем же переулком. У последнего дома он поворачивает, и в этом месте изгородь слева обрывается, и за ней открывается поле. Оно чёрное, без единого огня до самого горизонта, где над холмами стоит слабое зарево от трассы, и от него тянет мокрой землёй, той же, что пахла на кухне розовыми стружками. Дети поют про свечку и свет. Мэйзи рядом поёт тоже, ты слышишь её голос у своего локтя, тонкий и чуть хриплый к концу вечера.

На строчке про Адама и Еву песня обрывается. Все голоса замолкают разом, на одном слоге, все дети и родители, и в переулке становится так тихо, что ты слышишь, как потрескивают свечи в свёклах и как с изгороди капает. Огни перестают качаться. Ты видишь, что все стоят и смотрят в одну сторону, в поле, и те, кто впереди, повернули к тебе розовые от свечей лица и молчат.

И в этой тишине, из темноты за обрывом изгороди, из чёрного поля, голос Мэйзи допевает строчку. Тонкий, чуть хриплый, с той самой ошибкой, которую она делала на третьем круге, когда вместо «не поверили бы» пела «не поверят никогда». Девочка рядом молчит. Ты чувствуешь её пальцы в своей ладони, сухие и холодные, и она не поёт, у неё закрыт рот, ты смотришь на неё сверху и видишь это.

Потом кто-то впереди смеётся, кто-то из взрослых говорит «ну всё, пошли, пошли», песня начинается снова с первой строчки, огни качаются и уходят за поворот. Никто из соседей на тебя не смотрит. Мэвис стоит у последнего дома, без фонаря, и смотрит на девочку, которую ты держишь за руку, и ничего не говорит.

Ты не идёшь в поле. Ты держишь руку крепче и идёшь домой.

Дома ты ставишь чайник и включаешь все лампы. Мэйзи сидит на диване под пледом и ест конфеты из паба, по одной, аккуратно разворачивая фантики и складывая их квадратиками. Ты моешь ей руки над раковиной, и руки у неё сухие, совсем сухие, хотя весь вечер она держала мокрую свёклу, и пахнут холодом и землёй, и пахнут так, даже когда ты трёшь их мылом с лавандой второй раз. Она терпит и смотрит на тебя.

Ты спрашиваешь её о Бристоле, осторожно, между делом, и она помнит всё: как зовут учительницу, какой код у калитки дома, что кот соседки боится пылесоса. Ты спрашиваешь, помнит ли она, как вы резали звезду. Она думает и говорит, что не помнит. Говорит, что звезда уже была.

Панки стоит на подоконнике. Ты задуваешь свечу в одиннадцать. В полночь, когда ты спускаешься попить воды, свеча горит, ровная, высокая, той же длины, что вечером на кухне.

Утром она ест овсянку, которую всегда ненавидела, ест всю тарелку и благодарит, и ты стоишь у плиты с ложкой и не знаешь, что сказать. Ночью ты дважды заходил к ней, и оба раза она спала на спине, ровно, с руками поверх одеяла, а дома, сколько ты помнишь, она спала свернувшись, лицом в подушку, и сбрасывала одеяло на пол.

Тридцатого днём ты сам идёшь через дорогу к Мэвис. Мэйзи остаётся рисовать за столом, ты запираешь её, хотя раньше никогда не запирал. Мэвис стоит у прилавка с яйцами и, когда ты спрашиваешь, что значит «почти все», долго перекладывает коробки. Потом говорит, что тех, кого искали в поле до рассвета, находили, а тех, за кем не пошли, жёны забирали домой с дороги, и это были очень хорошие мужья, тихие, никогда больше не пили. «Пока там поют, сходить ещё можно», говорит она и протягивает тебе коробку яиц, за которые ты не заплатил.

Тридцать первого Мэйзи с утра спрашивает, пойдёте ли вы вечером снова. Хэллоуин, говорит она, в деревне все пойдут по домам, и надо взять панки и отдать свет. Ты спрашиваешь, кому отдать. Она пожимает плечами и говорит, что так надо, что ей сказали.

Ты говоришь «нет». Ты говоришь, что вы останетесь дома, будете смотреть кино, жечь камин и есть пиццу из Йовила, и она соглашается сразу, без спора, с той же ровной послушностью, с какой давала мыть себе руки. Весь вечер в дверь стучат дети в костюмах, и ты не открываешь, гасишь свет в прихожей, сидишь с ней на диване и смотришь мультфильм, который она уже видела. Она смеётся в нужных местах. Ты смотришь на неё и понимаешь, что не помнишь, как она смеялась раньше, ты никогда не обращал на это внимания. В телефоне у тебя есть видео с августа, пляж в Уэстоне, она бежит от волны и визжит. Ты включаешь его без звука, потом со звуком, совсем тихо, прикрыв динамик ладонью. Мэйзи поворачивает голову на визг и смотрит на экран спокойно и с интересом.

«Это я?» спрашивает она.

Около полуночи в поле за деревней поют. Издалека, тонко, один голос, без притопа, ту самую песню, со строчкой «не поверят никогда». Ты встаёшь, подходишь к двери и проверяешь замок, хотя запер его ещё в девять. Мэвис сказала: пока там поют, сходить ещё можно. Ты стоишь в прихожей, держась за ручку, и не открываешь. Ты говоришь себе, что это ветер и чья-то чужая девочка, которую не уложили спать, что голоса у детей в восемь лет все похожи. Ты думаешь о той, что спит наверху, о том, как она берёт тебя за руку на улице, не спорит, ест овсянку и смеётся в нужных местах. Ещё ты думаешь о том, что завтра в два часа ты будешь стоять с ней на перроне, и мать, которая три недели видела её только в планшете, выйдет из вагона, присядет перед ней на корточки и посмотрит ей в лицо. Ручку ты отпускаешь, когда песня кончается. Мэйзи спит наверху. Свеча на подоконнике горит.

Утром первого ноября ты открываешь дверь, чтобы взять молоко, которое привозит фермер, и на крыльце рядом с бутылкой стоит второй панки. Свёкла та же, тёмно-розовая, с землёй на боку, и на ней вырезана та же звезда, кривая, с длинным лучом, загнутым вниз, лучом, который ты сам загнул неверным движением ножа на кухне у Мэвис. Изнутри пахнет стеарином и холодом. Ты берёшь его за проволоку и заглядываешь в звезду.

Свеча в нём выгорела до самого дна.