Тропинка

Тропинка появилась в ту ночь, когда лёг первый иней. В тот год иней лёг рано, седьмого октября, когда жёлтые яблоки позднего сорта Синано голд ещё висели на ветках и снимать их было не время. Кёко вышла на веранду в половине шестого, как выходила каждое утро двадцать лет, с термосом ячменного чая, в старой куртке мужа поверх ночной рубашки. Яблоневый сад, который достался ей от отца, спускался от дома тремя террасами к сельской дороге, а за дорогой к реке Тикуме, над которой стоял туман. Вся трава между рядами была белая от инея, ровная, мохнатая, и только через неё, от нижней калитки к седьмому ряду, тянулась тёмная полоса.

Кёко поставила термос на перила, туда, где краска облезла кружком ровно под донышком, и долго смотрела. Кто хоть раз ходил утром по заиндевевшей траве, знает, что след на ней остаётся тёмно-зелёный и мокрый и держится, пока солнце не растопит иней. Полоса начиналась у нижней калитки, которая выходит на дорогу, шла вдоль седьмого ряда, узкая, в одну ступню, и кончалась у последнего дерева перед оградой. Это была старая яблоня сорта Фудзи. Это дерево посадил отец Кёко в год, когда она родилась. Кёко с мужем, Ясухиро, не выкорчевали его только потому, что оно до сих пор давало самые сладкие яблоки на склоне.

Кёко надела резиновые сапоги, которые всегда стояли у двери носками к стене, и спустилась в сад. У ствола следы топтались по кругу, тесно, на одном месте, и трава там была вытоптана до земли, как бывает там, где человек долго стоит и ждёт. Потом тропинка тем же путём уходила обратно к калитке. Кёко прошла по ней, ставя ноги в чужие следы, и насчитала до дерева сто сорок шагов и обратно сто сорок. Она решила, что это кто-то из сезонных рабочих соседа срезал путь к автобусу. Только автобус по этой дороге не ходил уже лет пять. И калитка была закрыта на проволочную петлю, которую Кёко сама закручивала каждый вечер, и утром петля была закручена так, как она привыкла, в три оборота.

Ясухиро встал в семь, когда иней уже растаял, и ничего не увидел. Тёмная полоса у седьмого ряда держалась дольше всего, потому что там лежит тень от ограды, но к семи пропала и она. За завтраком Ясухиро говорил про цены на яблоки и про то, что надо позвонить в кооператив насчёт ящиков, и Кёко ничего ему не сказала.

Вечером она закрутила петлю на калитке, как всегда, в три оборота, и сверху защемила её красной бельевой прищепкой. Утром тропинка снова лежала через белую траву, а прищепка висела там же, где Кёко её оставила. Тогда Кёко решила, что сама узнает, кто ходит по её саду, и узнает раньше мужа.

Тропинка появлялась каждое утро, когда был иней. Однажды ночью шёл дождь, и утром трава была просто мокрая, без следов. Кёко стояла на веранде с остывшим чаем и сама не понимала, почему ей так жаль. Через день снова подморозило, и полоса опять лежала через белое, та же самая, с тем же вытоптанным кругом у старой Фудзи. Каждое утро, пока Ясухиро спал, Кёко проходила по ней в своих сапогах. Когда он вставал, иней уже сходил, и её следы и чужие становились одной мокрой травой.

По вечерам Ясухиро смотрел бейсбол без звука, потому что не любил комментаторов. Кёко сидела рядом с шитьём и смотрела в тёмное окно, где отражались лампа и они вдвоём на диване. Она стала ложиться раньше, чтобы скорее наступало утро. Выходя на веранду, она первым делом искала глазами седьмой ряд, и в те дни, когда полоса была на месте, работа у неё спорилась и она напевала. Однажды Ясухиро спросил, чему она улыбается, и Кёко сказала, что яблоки в этом году хорошие.

Соседа, старика Хаттори, она спросила через забор, не видел ли он кого-нибудь ночью на дороге. Хаттори был глуховат. Он приставил ладонь к уху, дважды переспросил и сказал, что ночью спит, а в пять утра включает радио, и до пяти для него на свете никого нет. Кёко обошла ограду по низу сада и не нашла ни дыры, ни примятой травы снаружи. Чужие следы начинались у калитки, с внутренней стороны.

В двадцатых числах октября начали снимать Синано голд. Кёко с мужем работали вместе с тремя студентами, которых кооператив прислал на две недели. Кёко стояла на лестнице у седьмого ряда, с плетёной корзиной на ремне, и смотрела вниз, на кривой ствол старой Фудзи и на вытоптанный круг у её корней. Она давно запретила себе вспоминать и всё равно вспоминала. В шестнадцать лет она по вечерам приходила к этому дереву через нижнюю калитку, пока отец смотрел в доме телевизор. Под яблоней её ждал одноклассник, Киносита Сэйдзи. Он стоял у ствола, переминаясь с ноги на ногу, и курил сигареты, которые таскал у старшего брата.

Однажды Сэйдзи сказал, что после школы уедет в Токио и что она поедет с ним. Кёко не поехала. Отец болел, и сад было не на кого оставить. Она поступила в сельскохозяйственное училище в соседней Уэде, а через шесть лет вышла за Ясухиро, который тогда работал в кооперативе и приезжал к её отцу считать урожай. Жизнь вышла хорошая. Кёко ни разу никому не сказала, что о чём-то жалеет, и себе тоже не говорила.

Студенты уехали, и в саду остались одни яблоки Фудзи, красные и тяжёлые, их снимают позже. Тропинка появлялась каждое утро.

В субботу Кёко поехала в супермаркет у трассы. На кассе сидела Нацуко, её одноклассница, полная и громкая, в очках на шнурке. Пробивая тофу и стиральный порошок, Нацуко между делом сказала:

«А Киносита Сэйдзи-то вернулся. Помнишь его?»

Кёко кивнула. Нацуко рассказывала дальше и не поднимала глаз от сканера. Сэйдзи развёлся, жена с детьми осталась в Токио, а сам он приехал в Саку, соседний город, ухаживать за отцом. У старика Киноситы после инсульта отнялась рука.

«Только он ненадолго», сказала Нацуко. «В субботу, тридцать первого, повезёт отца в дом престарелых в Нагано и сам уедет обратно в Токио. Дом они продают. Я его в аптеке видела, поседел весь, но узнать можно». Она посмотрела на Кёко поверх очков. «Вы ведь с ним, кажется, дружили?»

Кёко сказала, что это было давно, и ушла, не взяв сдачу. В машине она долго сидела и не заводила мотор. До субботы оставалась неделя, по радио обещали иней почти каждое утро, а от Саку до их дороги было двадцать минут на машине.

Домой она поехала через Саку, хотя так выходил крюк, и проехала мимо дома Киноситы у железной дороги. Этот дом она помнила ещё со школы: они с Сэйдзи ездили туда на велосипедах. Крышу перекрыли синей жестью, у ворот стояла маленькая серая машина. Кёко не сбавила скорость и смотрела на дом только в зеркало, пока он не скрылся за поворотом.

Вечером Кёко долго смотрела из окна на тёмный сад и на калитку. Надо было сказать Ясухиро, что кто-то ходит по саду, вызвать полицию, повесить на калитку замок. Кёко ничего этого не сделала. Ночью она проснулась в начале четвёртого, сердце у неё колотилось, и она лежала и слушала, как рядом дышит муж. К окну она не подошла, потому что боялась спугнуть того, кто ходит. Утром тропинка была свежая и тёмная, через весь сад.

В следующую ночь Кёко поставила будильник на четыре. Не включая свет, она пошла в ванную и накрасила губы красной помадой, которую когда-то купила на свадьбу дочери подруги и больше ни разу ею не красилась. Из зеркала на неё смотрела сорокасемилетняя женщина с красными губами и седой прядью над ухом, и у Кёко загорелись щёки. Она стёрла помаду полотенцем, вернулась в постель и до рассвета лежала без сна.

Утром у старой Фудзи, в вытоптанной траве, она нашла тюбик помады, золотистый, дешёвый, с полустёртыми буквами. Помада в нём была тёмная, сливовая, такого цвета Кёко никогда не носила. Вечером, когда Ясухиро ушёл мыться, Кёко открыла тюбик в ванной и долго смотрела на сливовый столбик, стёртый наискосок чужими губами. Потом закрыла его и спрятала в коробку с нитками.

Тридцатого октября по радио с утра говорили, что сегодня День первой любви. Ровно сто тридцать лет назад поэт Тосон напечатал стихотворение «Первая любовь», про девушку под яблоней, и в городке под горой, где Тосон когда-то учительствовал, по этому случаю устраивают чтения. Кёко слышала это радио из соседского дома: старик Хаттори включал приёмник в пять утра на полную громкость. Сама Кёко в это время уже стояла под старой Фудзи.

Она пришла туда в половине пятого, в темноте, в куртке мужа и в сапогах, и оставила на белой траве свою тропинку рядом с чужой. Калитку она с вечера закрутила всего в один оборот, чтобы её было легко открыть с дороги. Губы она не накрасила. Кёко стояла у ствола, на вытоптанном кругу, и ждала. Через какое-то время она заметила, что переминается с ноги на ногу, тесно, на одном месте, и остановилась, а потом начала снова, потому что мёрзли пальцы.

Иней в то утро был сильный. Трава хрустела под сапогами, ветки яблони обросли белыми иглами, и в этой белизне висели красные яблоки, тяжёлые, с инеем на боках. Туман над Тикумой начинал розоветь. У старика Хаттори по радио женский голос читал стихотворение. Там юноша видит девушку под яблоней, с гребнем в волосах, впервые убранных по-взрослому, и она протягивает ему яблоко. Кёко помнила эти строчки со школы, их все учили наизусть. На третьей строфе радио замолчало, оборвалось на полуслове. Кёко стояла в тишине и думала про последнюю строфу, ту, где под яблоней сама собой протоптана тропинка и девушка спрашивает, кто первым протоптал эту тропинку.

Машина остановилась на дороге у нижней калитки без четверти шесть. Это была маленькая серая машина, та самая, что стояла у ворот в Саку. Фары погасли, хлопнула дверца. Из машины вышел мужчина в тёмной куртке, седой и сутулый, и остановился у калитки. Он смотрел на сад, на белую траву и на тёмную тропинку, которая начиналась у его ног и шла вдоль седьмого ряда. Кёко узнала Сэйдзи по тому, как он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Сэйдзи раскрутил проволочную петлю и вошёл в сад.

Он шёл по тропинке медленно, глядя под ноги, и шагов через тридцать поднял голову и увидел её. Сэйдзи остановился. Кёко шагнула ему навстречу, от ствола, и хотела назвать его по имени, но промолчала, потому что увидела его лицо. Лицо было серое, сразу постаревшее, рот приоткрыт, и Сэйдзи смотрел на неё не мигая, даже когда едва не оступился на краю тропинки.

«Ты всё ещё здесь», сказал он тихо, себе под нос. Он смотрел на неё так, как она три недели смотрела на эту тропинку.

Потом Сэйдзи попятился. Он отступал задом, не поворачиваясь к ней спиной, до самой калитки, и только там развернулся и побежал к машине, неловко, по-стариковски, оскальзываясь на инее. Машина завелась со второго раза и уехала в сторону Саку. Кёко стояла под яблоней, пока звук мотора не стих совсем, и лишь тогда заметила, что держит в руке яблоко. Она сорвала его с нижней ветки и не помнила, когда.

Ясухиро был на кухне, когда Кёко вернулась. Он стоял у плиты в майке и наливал чай в две чашки, хотя обычно вставал в семь и чай наливала она. Он поставил перед ней чашку, сел напротив и некоторое время смотрел, как она греет об неё руки. Кёко положила яблоко на стол между чашками, и оно лежало там и оттаивало, иней на одном боку темнел и сходил.

«Зачем ты выходишь по ночам?» спросил Ясухиро спокойно, так же, как спрашивал, позвонила ли она в кооператив насчёт ящиков. «Уже две недели. Встаёшь в три часа, одеваешься, выходишь через ворота на дорогу и идёшь вниз, к нижней калитке. Через час возвращаешься и ложишься. Я думал, тебе не спится, возраст, у моей матери так было. Не хотел спрашивать».

Кёко посмотрела на свои сапоги у двери. Они стояли мокрые, с прилипшими травинками. Каждое утро она находила их мокрыми и каждое утро думала, что промочила их на своей утренней прогулке по тропинке. Она вспомнила петлю на калитке, закрученную в три оборота, как закручивала только она, и красную прищепку, которую никто, кроме неё, не трогал. Она хотела сказать мужу, что ничего этого не помнит. Что тропинка лежала в саду уже седьмого, в самую первую ночь, за неделю до тех двух недель, про которые он говорит. Она хотела рассказать про Сэйдзи, про помаду, про сто сорок шагов. Кёко отпила чаю и сказала, что ей правда не спится, наверное, это возраст.

Днём они снимали Фудзи на верхней террасе. Кёко подавала мужу пустые корзины и смеялась его шуткам. Старую Фудзи в седьмом ряду не трогали, её всегда снимали последней. Около четырёх, когда солнце ушло за гору и сад сразу посинел, по дороге внизу медленно проехала маленькая серая машина и не остановилась. Кёко смотрела ей вслед, стоя с корзиной, пока Ясухиро не окликнул её второй раз.

Вечером Кёко спустилась к нижней калитке, взялась за проволоку и не стала её закручивать, только набросила петлю. Сапоги она поставила у двери носками наружу, к выходу, так, как их ставят, когда утром собираются рано идти в сад. Потом легла и уснула сразу, как не засыпала уже много лет.

Утром она вышла на веранду с термосом. На инее было две тропинки, одна от крыльца, другая от нижней калитки, и обе вели к седьмому ряду. На дороге у калитки темнели следы колёс. Сапоги стояли у двери сухие, носками к стене.