Седьмой номер

17:58. До конца акции два часа

Барб Новак ставит на стойку регистратуры две пластиковые тыквы с лампочками на батарейках, потому что открытый огонь в медицинском учреждении запрещён. Рядом она ставит табличку, которую днём распечатала регистраторша Тэйлор: бесплатный рентген хэллоуинских сладостей, с шести до восьми, приносите пакеты. На парковке уже зажглись фонари. По Мейн-стрит мимо стеклянных дверей пункта неотложной помощи «Вэлли Экспресс Кэр» идут первые дети в костюмах: принцессы, скелеты, малыш в костюме зелёного динозавра, отец ведёт его на детском поводке.

Барб рентгенлаборантка. Двадцать девятый год она делает снимки людям и девятый год снимает конфеты, с того года, когда головная компания решила, что это хорошая реклама. Каждый год Барб думает, что это в последний раз, и каждый год сама записывается на эту смену. Её взрослый сын в Питтсбурге называет это маминой маленькой ярмаркой. Ей нравится, когда дети смотрят на монитор, видят свои конфеты насквозь, серые и прозрачные, и спрашивают, видно ли там шоколад. Барб каждый раз отвечает, что шоколад рентгену неинтересен, ему интересно только железо. Это правда. Яд и таблетки на снимке не видны, родители боятся как раз их, и всё равно Барб каждый год два часа стоит у этого стола.

Мимо с кофе проходит Прия Раман, практикующая медсестра, старшая на смене. Она говорит, что в прошлом году за весь вечер они нашли одну скрепку и один молочный зуб в карамельном яблоке. Зуб оказался той самой девочки, которая принесла пакет: выпал, когда она кусала яблоко. Прия торопится, дома её ждут двое детей в костюмах пчёл, и в восемь она поведёт их по соседям собирать конфеты. Барб говорит, что знает эту историю, она сама делала тот снимок.

18:20. Осталось час сорок

Очередь стоит от двери до кулера с водой. Барб берёт пакет у девочки в костюме пчелы, шести лет, с усиками на ободке, и кладёт пакет на стол плашмя. Она расправляет его ладонью, чтобы конфеты не лежали в два слоя, потому что в два слоя на снимке выходит каша, и уходит за ширму. Щелчок, и через секунду на мониторе серая россыпь: батончики, леденцы, жевательные мишки в обёртках, белые прямоугольники фольги. В батончике у левого края лежит игла.

Тонкая, светлая, сантиметра четыре, с ушком на одном конце, игла видна так ясно, что Барб сначала думает, что это царапина на детекторе. Она говорит девочке и её матери, что сейчас посмотрит поближе, выходит к столу, берёт батончик в перчатках и разрезает его скальпелем вдоль. Нуга, арахис, шоколад, больше ничего. Барб режет батончик поперёк на пять кусков и раскатывает каждый пальцем. Иглы нет.

Она снимает пакет второй раз, уже без батончика. Теперь игла лежит в другой конфете, в шоколадном яйце в фольге у правого края, ушком вверх.

Барб стоит и смотрит в монитор, пока мать девочки не окликает её. Барб говорит, что аппарат сегодня шалит и это артефакт, так бывает, когда детектор перегревается, и отдаёт пакет. Потом она спрашивает, где они собирали конфеты, просто чтобы знать, и голос у неё выходит ровный, рабочий. Девочка говорит, что на Ридж-стрит, там дают большие.

18:44. Осталось час шестнадцать

Ридж-стрит в Мерсер-Бридж одна. Она поднимается в гору от церкви Святой Ядвиги и кончается тупиком у старых гаражей. Барб выросла на этой улице, в доме номер одиннадцать, который мать продала в девяностом. На Ридж-стрит она не была лет двадцать и объезжает её по Миллер-авеню, хотя так дольше. Почему так, Барб давно себе не отвечает.

Мамина подушечка для иголок до сих пор лежит у Барб дома, в швейном столике. Ящик с ней Барб не выдвигала со дня похорон. Подушечка сшита в виде помидора из красного сукна, выцветшего до розового, с зелёным фетровым хвостиком, и в ней иглы, воткнутые матерью аккуратно, по номерам.

Барб снимает следующий пакет, и следующий, и ещё восемь, и все чистые. Потом мальчик в маске хоккейного вратаря кладёт на стол наволочку, до половины полную конфет. На снимке игла лежит в леденце на палочке, внутри твёрдого шарика, где её не может быть никак. Барб спрашивает, где он собирал, и мальчик говорит, что начинал с Ридж-стрит, потому что там дома стоят тесно и можно обойти их быстро.

На этот раз Барб не разрезает леденец. Она поворачивает поддон на девяносто градусов, так что наволочка ложится поперёк, и снимает снова. Игла теперь в ириске. Барб поворачивает поддон ещё раз, и игла уходит в мармелад. Тогда она высыпает конфеты из наволочки на стол и спрашивает мальчика, что ему дали в каком доме. Всего он не помнит, но леденец, ириску и мармелад помнит: их дали в одном доме, на самом верху улицы, где тыква на крыльце обмотана гирляндой. Барб знает этот дом.

19:05. Осталось пятьдесят пять минут

К семи у неё шесть пакетов с иглой из сорока, и в каждом игла лежит в том, что дали на самом верху Ридж-стрит. Тэйлор, девятнадцатилетняя регистраторша с кольцом в брови, ведёт страницу клиники в родительской группе Мерсер-Бридж и каждые полчаса пишет туда, что всё чисто, приходите, ждём. Ей скучно, и комментарии она читает Барб вслух, потому что думает, что Барб это насмешит.

Кто-то пишет, что в клинике на Мейн-стрит, говорят, что-то нашли. Кто-то спрашивает, на какой улице. Кто-то пишет, что мама ему рассказывала, как в восемьдесят втором на Ридж-стрит одна старуха совала иголки в попкорн, и про это писали в газете. Кто-то спрашивает, в каком доме она жила, и кто-то называет номер: восемнадцать. Тэйлор говорит, что это, кажется, дом Ковальчиков, у них маленький ребёнок, а с их старшей дочкой она училась в школе.

«Ничего не пиши про клинику, кроме часов работы», говорит Барб.

«Я и не пишу», обиженно отвечает Тэйлор.

Восемьдесят второй год Барб помнит лучше, чем прошлую неделю. В сентябре в Чикаго кто-то отравил таблетки в аптеке, и всю осень по телевизору говорили, что на Хэллоуин будут умирать дети. Учительница в восьмом классе показывала им фотографию лезвия в яблоке. Барб было тринадцать. На самом верху Ридж-стрит, в доме восемнадцать, жила миссис Домбровская, одинокая вдова в длинном шерстяном пальто, которое она носила в любую погоду, с платком на голове. Каждый год она сама делала для детей попкорновые шары в вощёной бумаге. Мать Барб не любила миссис Домбровскую за то, что та не ходила в церковь Святой Ядвиги.

В Хэллоуин восемьдесят второго Барб вытащила из маминого помидора одну иглу, воткнула её в попкорновый шар, который ей дала миссис Домбровская, и за ужином закричала, что укололась. Потом были полицейский на кухне, фотография в газете, где Барб держала шар, и учительница, которая поставила её перед классом. Окна миссис Домбровской закидали яйцами, и к её калитке больше никто никогда не подходил. Она умерла в девяносто третьем, и нашли её не сразу.

19:23. Осталось тридцать семь минут

Прия заглядывает за ширму и спрашивает, что с аппаратом и почему очередь уже до улицы. Барб показывает ей снимок. Прия смотрит долго и говорит, что это похоже на дефект детектора, битые пиксели в линию. Такое бывает, завтра надо написать сервисникам, а пакеты всё равно надо отдавать, ведь в самих конфетах ничего нет, Барб же резала.

«Посмотри на ушко», говорит Барб.

Прия спрашивает, какое ушко: она видит на снимке только светлую полосу. Барб видит ушко на каждом снимке, маленький тёмный овал на конце, как у тех игл, в которые мать вдевала нитку у окна, щурясь и держа кончик нитки в зубах.

Очередь движется. Барб снимает, отдаёт, снимает. Девочка-пчела приходит второй раз, с тем же пакетом и с матерью, которая кладёт пакет на стол и говорит только: «Снимите ещё раз, пожалуйста». Барб снимает его. Игла лежит у правого края, в мармеладном черве, и в её ушко вдета нитка, которой в первый раз не было.

19:40. Осталось двадцать минут

Из коридора тянет карамелью: кто-то из родителей принёс медсёстрам яблоки в карамели с ярмарки. Барб снимает пакет мальчика в костюме астронавта, чистый, потом пакет двух мальчиков-близнецов в одинаковых плащах, тоже чистый. Плечи у неё ноют, как ныли в первый год работы, когда она ещё не умела правильно стоять у стола. В очереди стоит женщина без ребёнка и без пакета, в длинном шерстяном пальто не по погоде, с седыми волосами, убранными под платок. Барб думает, что это чья-то бабушка и она ждёт внуков.

Барб выводит на монитор снимок близнецов, увеличивает и ищет. Чисто. Тут она замечает, что женщина в пальто стоит у неё за плечом и смотрит в монитор, хотя посторонним за ширму нельзя. От пальто пахнет нафталином и попкорном. Барб открывает рот, чтобы попросить её выйти, но женщина уже уходит из-за ширмы. Барб поворачивается к монитору, чтобы закрыть снимок, и видит между двумя белыми прямоугольниками фольги, там, где на поддоне ничего не лежит, тонкий тёмный канал.

Он ровный, сантиметра четыре, с овальным расширением на одном конце, там, где у иглы ушко. На снимке всё, что лежит на поддоне, светлее пустого места. Канал темнее пустоты. Так не бывает, Барб знает это с первого года работы. Тёмный ореол бывает у края фольги, он обводит её тонкой каймой по контуру. Этот канал прямой, с ушком, и лежит между прямоугольниками, ни одного не касаясь. Барб всё равно выходит к столу. Она убирает пакет и ведёт пальцем в перчатке там, где на снимке шёл канал. Пластик гладкий и целый. Барб снимает пустой поддон, и снимок ровный, серый. Она кладёт пакет обратно, как он лежал, снимает ещё раз, и канал опять между фольгой, на том же месте.

Такой канал остаётся в туго набитой подушечке, когда из неё вытаскивают иглу. В тот вечер восемьдесят второго Барб взяла из помидора иглу седьмого номера. Седьмые мать втыкала у самого хвостика, потому что шила ими чаще всего, и их длину Барб знает лучше, чем длину собственных пальцев. Близнецы ждут у стола, и на её вопрос один из них говорит, что они ходили только по Пулавски-стрит, потому что на Ридж-стрит мама их сегодня не пустила. На Пулавски-стрит живёт сама Барб.

Барб проходит мимо очереди к стеклянным дверям и смотрит на Мейн-стрит, налево и направо. Там скелеты, принцессы, отец с коляской, обмотанной гирляндой, двое подростков в одинаковых масках. Женщины в длинном пальто нет. Тэйлор говорит, что никого такого не помнит, тут за вечер прошло человек двести, и спрашивает, может, это была чья-то бабушка.

19:52. Осталось восемь минут

Остаются последние пять пакетов. Барб снимает первые три, и во всех трёх иглы, все с ниткой, и все в конфетах из дома восемнадцать на Ридж-стрит, где теперь живут Ковальчики с маленьким ребёнком. Тэйлор читает вслух, что в группе кто-то предлагает сходить туда сегодня после восьми, посмотреть, что за люди. Кто-то другой отвечает, что яйца в супермаркете «Уайс» продаются до одиннадцати.

Барб выходит из-за ширмы. Прия собирает сумку, Тэйлор выключает компьютер на стойке. Барб говорит громко, так, что слышит и последняя мать в очереди, с ребёнком в костюме лягушки:

«В восемьдесят втором иголку в попкорн воткнула я. Мне было тринадцать. Миссис Домбровская ни при чём, никакой старухи с иголками на Ридж-стрит не было, и Ковальчики тоже ни при чём. Тэйлор, напиши это в группу. Сейчас, от клиники, с моей фамилией».

Тэйлор смотрит на Прию, и та молча кивает. Тэйлор снова включает компьютер и пишет, медленно, переспрашивая, как пишется Домбровская, и Барб диктует ей по буквам. Мать в очереди берёт своего лягушонка за руку и выходит, не дождавшись снимка. У Барб разом отпускает плечи, шею и спину, так, что ей приходится опереться о стойку. Тянет только в одном пальце, в указательном, от подушечки до среднего сустава.

Последние два пакета чистые. Барб снимает каждый по три раза, поворачивая поддон, и на снимках только серая россыпь, фольга и обёртки, ни одной светлой полоски. Последний снимок она долго не закрывает, увеличивает конфету за конфетой, и там ничего нет.

20:00. Конец акции

Прия гасит свет в кабинете и обнимает Барб за плечи. «Вот видишь, аппарат остыл», говорит она. «С остальным разберёмся в понедельник. Ты молодец. Начальству я ничего не скажу». Она убегает к своим пчёлам. Тэйлор говорит, что под постом уже сорок комментариев, и спрашивает, читать ли их. Барб говорит, что не надо, и отпускает её домой: кабинет она закроет сама.

20:15

Барб снова включает в кабинете свет. В сумке гудит телефон, и Барб достаёт его. Тэйлор пишет ей лично: «Барб, не читайте группу. Там пишут, что вы и тогда всё придумали, и сегодня придумали. Я удалила пост, но его уже скопировали. Простите». Барб кладёт телефон на стол экраном вниз.

Каждый вечер, перед тем как выключить аппарат, она снимает пустой поддон, и сегодня снимок тоже ровный, серый. Палец тянет по-прежнему. Себя снимать нельзя, этому учат в первый же день, и за двадцать девять лет Барб ни разу этого не делала. Она стягивает одну перчатку, кладёт ладонь на поддон и расставляет пальцы. Она остаётся у стола, без ширмы, и другой рукой нажимает кнопку на шнуре.

На мониторе её кисть, серая, кости светлее мягких тканей вокруг. В указательном пальце, вдоль кости, лежит игла, светлая и ровная, ушком к самой подушечке. Сантиметра четыре, седьмой номер. Барб прижимает подушечку большим пальцем. Кожа там тёплая и целая, и под ней ничего не прощупывается.

Она сгибает палец, кладёт руку обратно на поддон и снимает ещё раз. На новом снимке палец согнут. Игла лежит в нём прямая, поперёк сгиба.