Возврат

Банку из Нови-Сада Ксюша вытерла салфеткой и извинилась перед ней. Так она делала с первого дня на посту, и Брагин её не одёргивал: он и сам давно привык разговаривать с посылками, только про себя.

Посылка пришла в субботу, в начале седьмого вечера, за час до конца смены. Интроскоп показал стекло и оранжевую массу, органику. Под серой сербской газетой лежала литровая банка светлого мёда, а полиэтиленовую крышку прихватили красной аптечной резинкой. Мёд протёк, и стекло снаружи было липкое.

«Протекла», сказала Ксюша. «Котова уже третий раз звонит на сортировку, мама ей мёд обещала, от кашля. Эту-то ждут, Станислав Юрьевич, она завтра опять звонить будет».

На ярлыке значилось: получатель Котова В. П., их же город, улица у речного вокзала, а отправителем стояла Котова З. И. из Нови-Сада.

Мёд был домашний, без маркировки, и после ветеринара посылка пошла на возврат отправителю. Брагин расписался в акте как старший инспектор и отнёс банку на нижнюю полку возвратного стеллажа, между коробкой сушёных грибов и пачкой нераспечатанных писем. Мешок с возвратами Ксюша опечатает в понедельник в семь утра, а в девять его увезут в Москву, на международный обмен.

Пятнадцать лет назад он взял с этого стеллажа оренбургский пуховый платок. Его прислали из Финляндии, а адресат к тому времени выбыл, и Тоня носила платок до сих пор. У жены была болезнь лёгких с длинным названием, которое врачи сокращали до четырёх букв, и ночами она кашляла долго, с остановками. Он лежал рядом и ждал, когда кашель кончится. Тонина мать от кашля всегда давала мёд с тёплым молоком, и Тоня в это верила.

Смена кончилась, Брагин задержался с журналом, пока Ксюша переодевалась. Двадцать девять лет он простоял на этом посту при сортировочном центре у аэропорта. На возвратный стеллаж попадали невостребованные и отказные посылки, и в Москве их всё равно списывали. Брал он оттуда редко и понемногу, то ручную кофемолку, то турецкую дорожку в прихожую, и в журнале такие посылки уходили строкой «возвращено отправителю». Банку он переложил в пакет из «Пятёрочки». У служебного выхода курила Ксюша, она глянула ему в руки и смотрела, пока он не сел в машину.

Он поставил пакет на пассажирское сиденье. На первом светофоре он затормозил, а пакет так и остался прижат к спинке. На втором, где тормозить пришлось резче, только чуть подрагивал.

Остаток дороги он вёз банку на коленях, придерживая её одной рукой. Она упиралась ему в живот, как собака, которую тащат от двери. На поворотах банку всё равно уводило назад, к посту, и всю дорогу он посматривал в зеркало на пустую улицу.

Квартира у них на третьем этаже, и входная дверь смотрит на ту сторону, где за трамвайным кольцом аэропорт. Тоня уже спала, и банку он поставил на кухонный стол, на клеёнку в мелкую клетку, и пошёл мыть руки. Когда он вернулся, банка стояла на краю стола, со стороны прихожей. Он передвинул её на середину и сел напротив.

Минут через пять банка тронулась и пошла по клеёнке медленно, клетка за клеткой, к двери. Брагин подставил сахарницу, банка ткнулась в неё, и сахарница поехала вместе с ней. Он убрал сахарницу и взял банку в ладони. Тянуло несильно и всё время в одну сторону, к выходу.

Банку он закрыл в холодильнике. Ночью его разбудил тонкий писк на кухне, с перерывами, такой бывает при открытой дверце холодильника. Рядом во сне кашляла Тоня, и у кровати гудел её кислородный аппарат.

Брагин встал и в темноте прошёл на кухню. По полу из холодильника шла полоска света, дверца стояла на палец приоткрытая. Он прижал её ладонью и через дверцу почувствовал, как банка изнутри упирается в неё, без толчков, всё время с одной силой. Писк кончился, а банка всё упиралась. Он подпёр дверцу табуреткой и долго стоял рядом.

Утром табуретка стояла в стороне, дверца холодильника снова была приоткрыта, и банка торчала в щели, вжавшись в уплотнитель. Тоня вышла на кухню в халате, с пуховым платком на плечах, и сказала, что сквозит. Брагин глянул на окно: рама закрыта, за стеклом ещё ноябрьская темень. Потом он посмотрел на платок. Бахрома на одном плече висела, как всегда, а на другом отставала от халата и тянулась в сторону прихожей.

«Стась, ты чего?» сказала Тоня.

Он ответил, что ничего, и вышел в прихожую, где турецкая дорожка лежала криво. Ближний её край съехал с порога на ладонь, а дальний задрался у входной двери. Кофемолка стояла на краю полки, ближе к выходу. Жестянка из-под кофе, в которой жена держала пуговицы, лежала на боку у дверцы шкафчика. Жестянку эту когда-то прислали из Италии, и она пролежала на стеллаже до списания.

Тонины тапочки, которые она всегда оставляла у дивана, стояли у порога. Их Тоня брала на рынке сама. Брагин поставил их к дивану и придержал ногой.

В семь утра Брагин отвёз мёд обратно, и на этот раз банка всю дорогу упиралась вперёд, к посту, а на первом торможении соскользнула на коврик. Ксюша дежурила и в воскресенье. Она не отрывалась от журнала, пока он ставил банку на нижнюю полку. Банка встала и больше не двигалась, и Брагин потрогал её пальцем, стекло было холодное.

Домой он вернулся через час, и из спальни гудело. Двери в спальню у них не было с ремонта, остались одни петли. Концентратор отъехал от тумбочки на полметра к проёму, и трубка от него была натянута до лица Тони. Канюля сползла ей на верхнюю губу, Тоня полусидела на подушке и держала трубку у носа обеими руками.

«Он сам едет», сказала она. «Тяну его, тяну».

Шнур у аппарата был воткнут в пятиметровый сетевой удлинитель, потому что розетка в спальне одна, за шкафом. Он подтащил аппарат обратно, колёса не шли, и он подложил под них два тома энциклопедии. Когда она отдышалась, он помог ей лечь. Кислородная трубка у аппарата была штатная, двухметровая.

Этот аппарат два года назад прилетел из Германии, коробка вся в наклейках. Получатель за ним не явился, отправитель от возврата отказался, и коробка встала на стеллаж под списание. Тоне тогда назначили кислород, а в очереди в фонд она была сорок третья. Брагин сказал ей, что фонд выделил вне очереди. Тоня кивнула и про фонд больше не заговаривала. Охранник на служебном выходе про коробку ничего не спросил и ещё придержал ему дверь, столько лет всё-таки.

До обеда Брагин возил вещи обратно на пост, а с женой посидела соседка снизу, Галина Петровна. Соседке он объяснил, что у аппарата разболтались колёса и его надо придерживать. Он высыпал пуговицы в Тонину шкатулку, а платок, кофемолку и пустую жестянку сложил в сумку и сверху положил скатанную дорожку. На посту Ксюша выставила всё из сумки на нижнюю полку, рядом с мёдом, и стала писать в журнал.

Когда Галина Петровна ушла, он посадил Тоню на табуретку у входной двери, раз аппарат так туда рвётся, и подкатил концентратор следом. Аппарат у двери стоял смирно. Через минуту трубка натянулась сама и повела её голову вниз, к щели под дверью, откуда дуло подъездом. Канюля съехала ей на подбородок, и щекой она легла на дерматин двери. Брагин на руках отнёс её обратно на кровать и откатил аппарат к тумбочке.

Потом он приоткрыл входную дверь на цепочку. Аппарат рванулся из спальни к порогу, удлинитель натянулся из-за шкафа, и Тоню на кровати дёрнуло за трубку. Он захлопнул дверь и запер её на оба замка.

Нарастить трубку было бесполезно: вела сама трубка, та, что пришла в коробке из Германии. Нужна была другая, целиком своя, метров на пять. «Пятиметровых нет, мужчина», сказала по телефону девушка из «Медтехники» у кольца. «Привоз во вторник, я вас запишу». Аптеки, прокаты и маркетплейс тоже обещали вторник, а на Авито никто не отвечал.

В зоомагазине рядом он купил пять метров аквариумного шланга, чтобы заменить немецкую трубку целиком, а конец думал примотать Тоне пластырем под нос. Шланг был тонкий, другого не было, и дома на штуцер он не налез.

Он вскипятил воду в ковшике, опустил туда конец шланга и держал, пока пластик не обмяк. Потом стал натягивать его на штуцер, на полпальца, ещё на полпальца, и шланг со щелчком лопнул вдоль. Тоня смотрела с кровати, как он несёт обрезок на кухню, к ведру под раковиной. Потом Брагин сел на табуретку, не снимая куртки.

Галина Петровна зашла с супом. «Колёса у аппарата и правда какие-то не такие», сказала она. До темноты к двери рвался только концентратор, и тома энциклопедии под его колёсами за час сдвигались по линолеуму на сантиметр-другой.

Можно было отвезти на пост и аппарат. Новый такой стоил тысяч сто, больше его месячной зарплаты, а до аванса на карте оставалось тысяч пять. Свободных аппаратов в прокатах до вторника не было. Единственный нашёлся за триста километров, только самовывоз, а склад у них по выходным закрыт. Брагин взял телефон, чтобы вызвать скорую, и Тоня открыла глаза.

«Скорую не надо. В прошлый раз… двое суток в коридоре. На каталке. Пневмонию там взяла. Никуда не поеду».

Тогда он решил постелить ей на полу, у проёма, и подхватил её под мышки, чтобы перенести. Аппарат перескочил через тома и дёрнулся вперёд, и трубка потащила её у него из рук, головой к прихожей. Брагин успел перехватить её за пояс халата и упал вместе с ней на край кровати. Она вцепилась ему в рукав.

«Положи, где лежала», сказала она. «Хватит меня таскать. На пол я не лягу».

Ксюша на звонок ответила сразу и первым делом сказала: «Станислав Юрьевич, я никому».

«Да ладно. Ксюш, а если я Тоню к вам привезу на ночь, вместе с аппаратом? Или мешок опечатать сегодня?»

Она помолчала, и он слышал, как у неё где-то капает вода.

«На пост с посторонними нельзя, режимная зона, камеры, вы же сами подписывали. И мешок раньше нельзя, акты, машина в девять. Я приду к открытию, как всегда».

«Понял», сказал он и нажал отбой. Увезут мешок в девять, может, и отпустит, подумал он. Сидеть с женой в машине на стоянке у поста тоже было нельзя: от прикуривателя аппарат не работает, это он проверил ещё летом на даче. Тоня спросила про мёд, на кухне им пахло, и Брагин ответил, что мёд засахарился и он его выбросил. «Жалко», сказала она и задремала.

Вечером Брагин принёс из машины буксировочную стропу и привязал концентратор к батарее: продел стропу под ручку и затянул узлом. Когда Тоня уснула, он сел на пол спиной к кровати и положил ладонь на корпус аппарата. При каждом рывке батарея тихо звякала о трубу.

Ночью он задремал, а открыл глаза оттого, что батарея перестала звякать. Стропа лежала на полу, скатанная в рулон, узел был распущен. Аппарат стоял в проёме, и удлинитель тянулся за ним по полу от шкафа. Трубка шла от аппарата через полкомнаты к кровати.

Тоня спала, и голова её на подушке была повёрнута к проёму, до упора. Петля канюли натянулась у неё под подбородком.

Он вскочил и потащил аппарат к кровати, а тот не давался. Голову она повернула обратно и вздохнула во сне. Он сел на пол и упёрся ногами в чугун под окном. За ручку он взялся правой. Колёса всё пытались провернуться к прихожей, он чувствовал это ладонью. Иногда аппарат дёргался сильнее, и она во сне хваталась за трубку у лица.

«Тихо, тихо», говорил он ей, хотя она спала. Один раз он разжал руку, чтобы растереть пальцы, и аппарат сразу проехал полшага, а она повернула голову к проёму. Он схватился снова, уже двумя руками.

Потом он почувствовал, что часы на левой руке тоже ведут запястье к прихожей. Эти часы Тоня подарила ему на сорокалетие, в две тысячи девятом, и он до сих пор помнил коробку. Браслет он стянул зубами и уронил часы на пол, и они поползли по линолеуму к порогу. Шкатулка на тумбочке сползла к самому краю, и в ней перекатывались пуговицы и Тонина брошка с янтарём.

Первый трамвай прошёл за окном ещё в темноте. Руки у него онемели, а мешок уходил только в девять.

Когда рассвело, Тоня проснулась и долго разглядывала с подушки то его, то пол.

«Это ведь с твоего стеллажа?»

Он кивнул.

«Я знаю, Стась. Я и про платок знала».

Потом она увидела часы, которые доползли до порога и встали. Она перевела взгляд на шкатулку.

«А часы я тебе в универмаге брала», сказала она.

Он посмотрел на свои руки, на ладонях отпечаталась ручка.

«До вторника ты не удержишь», сказала Тоня.

Она медленно сняла с лица канюлю и положила трубку на одеяло.

«Отпусти».

Брагин держал. Она наклонилась с кровати и накрыла его пальцы, ладонь у неё была лёгкая, сухая. Он разжимал пальцы по одному, начиная с мизинца.

Аппарат отъехал мягко, без стука, перевалил через порог и покатился по прихожей к входной двери, а удлинитель разматывался за ним из-за шкафа. Трубка соскользнула с одеяла и ушла по полу следом. Тоня сидела, держась за край матраса, и дышала с присвистом, громче аппарата.

Брагин потянулся к телефону, и она покачала головой.

«До вторника… продышу, Стась. И не звони».

Из прихожей гудело так же ровно, как ночью. Аппарат упирался в дверь, шкатулка стояла на краю тумбочки. Брагин сидел на полу у кровати, и Тоня держала его за рукав.

В девять он набрал Ксюшу.

«Увезли», сказала она. «Как Тоня?»

«Дышит сама. Аппарат в прихожей стоит, я его привезу со следующим мешком и акт напишу».

Ксюша сказала, что запишет, а после смены придёт к ним с молоком. Седая прядь у Тони на виске отходила от щеки к порогу.